Подворотня

***

      Сегодня утром, когда я сидел в кафе на первом этаже здания Агентства и пил ароматный латте за самым дальним столиком перед трудным рабочим днем, на мой смартфон пришло сообщение с неизвестного номера. Утро было прекрасным — машины за огромным окном едва гудели, сотрудники агенства еще спали (а кое-кто, скорее всего, изучал новые способы покончить с жизнью чисто, красиво и безболезненно), а из всех работников кафе пришел лишь шеф, виртуозно делающий кофе; но прекрасным утро было ровно до тех пор, пока я не решился прочитать неожиданную СМС-ку.       Ее содержимое имело в себе угрозы моей жизни и жизням Агентства, а также небольшое условие — я не имел права рассказывать кому-либо о встрече, назначенной анонимом в какой-то подворотне на сегодняшний вечер. Весь оставшийся рабочий день я провел в догадках и размышлениях о том, как же мне подстраховаться. Разумеется, я обладаю бешеной регенерацией, но лишний раз отстирывать рубашку от крови никому не хочется; увы, все, до чего я смог додуматься — жучок, записка в шкафчике рабочего стола и диктофон в кармане бриджей на случай, если я вдруг потеряю сознание или, во что верится с трудом, умру.       Сейчас я стою в сырой и темной подворотне. Сюда даже не выходят окна полуразвалившихся домов, старших меня раза в три, а людей здесь (не считая наркоманов), кажется, не было с момента заложения фундамента этих самых зданий. Это место в точности напоминало мне место моей первой встречи с Рюноске, разве что только было оно чуточку грязнее. В воздухе стояла влага, будто после дождя, под ногами валялись разбитые бутылки и старые окурки, а граффити на стенах слегка повыцветали. В общем, местечко не из приятных.       Скорее всего, выход тут один — дальняя стенка была скрыта тьмой, но я более чем уверен, что я самовольно дал загнать себя в тупик.       Я стою здесь уже минут пятнадцать; идет десятый час, а на сегодняшний вечер у меня были небольшие планы по просмотру парочки фильмов, и мне уже убить хотелось того, из-за кого мне пришлось их нарушить. Уж было разворачиваюсь, как вдруг меня резким ударом что-то острое сбивает с ног. Не оборачиваясь поднимаюсь с, если его еще можно так назвать, асфальта, отряхиваю испачканные колени. Нечто опять летит в мою сторону, но в этот раз мне удается уклониться.       Стены едва-едва осветились красноватым светом. Мне было известно лишь два эспера, чья способность обладает таким багровым оттенком, и, методом исключения (ибо одного из них интересует мой наставник, уж не знаю, в каком плане, но парню в шляпе из Мафии явно не до меня) вычисляю, что моим соперником являлся не кто иной, как сам Рюноске Акутагава.       Сердце с трепетом сжимается, волнение сковывает тело.       Соизволив обернуться, обнаруживаю его худой и мрачный силуэт. Вот он — зло во плоти, человек-нуар, парень, хмурый, как ночь, темный, как тень. На его лице никогда не проявлялась улыбка, а все эмоции, что он проявлял хоть когда-то — гнев и дьявольская злоба.       Мне лень драться, поэтому даже не собираюсь превращаться в пушистое нечто и в который раз тщетно пытаться прикончить своего врага-напарника. Нас называют вторым "Двойным Черным" — думаю, тут и первый и второй черный из двойного всецело принадлежали ему. Единственное светлое, что было в нем — светлые прядки волос и шейный платок.       И, стоит признать, эта тьма меня манила.       — Рюноске, полгода еще не прошло,— опять едва уворачиваюсь от хаотичных выпадов. Акутагава медленно вышагивает мне навстречу, не вынимая руки из карманов.       — Мне не нужно считать дни, чтобы убить тебя, тигрёнок,— внезапно рассекает мое плечо, и жгучая боль растекается по телу. Ну вот, так не хотелось пачкать рубашку!       — Чем я тебе жить мешаю?— рана тут же затянулась, а вот багряное пятно на белой ткани осталось. Акутагава замешкался в поисках ответа среди своих серых мыслей.       — Если я убью тебя — стану сильнее,— он вальяжно развернулся, не вынимая рук из кармана. Расемон сомкнулся на моих запястьях, и я не мог пошевелиться.       Кого я обманываю — я с легкостью мог вырваться, просто не смог не отдать ему власть над собой. Он ведь не убьет меня по той же причине, что не убивает Дазая Чуя.       Я просто знал это, знал это всегда.       — Ты и так силён, Аку,— под действием демона падаю на колени, не в силах больше противостоять его напору. Парень внезапно замирает, а я лишь расслабленно отдаюсь на растерзание его голодной способности — я не умру от нее, а если и буду на грани, Рюноске просто не даст демону меня сожрать.       Не знаю, это желание иметь достойного соперника, чувство того, что я единственный подходящий ему напарник, совесть или что-то еще — возможно, что-то гораздо большее. Я не могу судить о его отношении ко мне лишь по моему отношению к нему, ровно как и не могу утверждать, что мои чувства взаимны.       Да, я сам до конца не понимал этого, и лишь сейчас в голове отчетливо проявились плещущиеся во мне так долго чувства. Возможно, это была слабая форма Стокгольмского синдрома, возможно, мне просто нравилось, что существует кто-то, кто способен вот так поставить меня на колени.       А, возможно, мне просто нравился Акутагава.       Нравился?       Да я от него без ума.       — Мне плевать, насколько я силен — пока ты ходишь по земле, я хочу от тебя избавиться.       Хватит приставать ко мне! Бесит! Как же он меня бесит!       — Но почему?— иглами впивается в мои ребра, вынуждая кашлять кровью.       — Жертва спрашивает маньяка о его целях прежде, чем умирает?— смотрит на меня безумным взглядом из-за плеча. Казалось, холодная сталь его глаз засветилась диким красным огнем.       И мне захотелось сгореть в этом огне.       — Сразись со мной и умри героем, либо беги, если хочешь жить, и я до конца жизни буду считать тебя трусом,— он улыбнулся, словно психопат, обнажив зубы. Это даже не улыбка — оскал.       Но я оставался на месте. Мне не хотелось бежать, не хотелось сражаться — я хотел отдаться его рукам, хотел, чтобы меня сожрали его демоны. Быть податливым, как пластилин, послушным, как верный пес, и, если такова будет его воля — умереть, смотря в его жестокие серые глаза.       — Почему ты не шевелишься?!— швыряет меня в стену, отчего по кирпичам расходятся трещины,— Накаджима, ты оглох? Сражайся, придурок, неужели ты так быстро смирился?— кидает меня в противоположную стену, и я уже едва связываюсь с реальностью.       Он контролировал меня всего — Расемон держал меня за запястья, за щиколотки, за плечи и даже за ноги — я не мог пошевелиться.       — Ацуши, хочешь знать правду?— шипит он, подкрадывается ближе, словно хищник; я молча киваю, борясь за глоток свежего воздуха и отчаянно пытаясь ждать, пока сработает регенерация,— Я позвал тебя сюда не чтобы убить. Точнее, изначально ради этого, но внезапно передумал,— хватает меня за волосы, с хрустом заламывает шею назад, вынуждая смотреть в его пасмурные глаза,— Нас назвали вторым "Двойным Черным". Ты знаешь, что первый были гораздо больше, чем просто напарники?— по телу пробегаются мурашки.       — В каком это смысле?— хриплю я, сглатывая кровь. Хватка демона расслабилась, но лишь чтобы вдавить меня в стену сильнее.       — Чуя по пьяни проболтался,— усмехается он,— Они в тайне встречаются.       И тут я вспоминаю, что Дазай будучи под влиянием виски тоже заикнулся о Чуе; я воспринял ту фразу как бред пьяного суицидального маньяка, скорее всего, спутавшего какую-нибудь рыжеволосую бывшую с бывшим напарником, но сейчас меня осенило.       — И к ч-чему ты это?— мое тело пришло в норму, но все равно ныло от боли. Серый асфальт его глаз словно смягчился на секунду, но затем вновь очерствел.       — Ты правда такой тупой или прикидываешься?— впечатывает мою рожу в кирпичи, от чего из носа струйкой бежит кровь; вновь оттягивает меня за волосы, и между нами остается настолько мало места, что приходится дышать буквально одним воздухом,— Ничтожество. И как меня только угораздило...— тут же затыкается, опуская взгляд. Он сердится, и сердится сам на себя. Ему стыдно, и я понимаю его.       "И как меня только угораздило?!"— вспоминаю собственную фразу годовалой давности, и перед глазами отчетливо встает картина — я отчаянно рассматриваю неожиданный сюрприз в области собственной ширинки и пытаюсь себе доказать, что это просто буянят гормоны, и Рюноске тут уж точно не при чем.       Но так продолжалось снова и снова, я не мог контролировать собственных фантазий и просто ненавидел себя за свои же мысли.       — Также, как и меня,— выдавливаю я полушепотом через пару секунд.       На мгновенья замираем, бегая глазами в поисках чего-то. Акутагава отпускает меня, и я ступаю на твердую поверхность. Медленно пячусь от него, не разрывая зрительный контакт.       — О чем ты? — Расемон вновь меня хватает, не давая двинуться назад. Нет, я не признаюсь, я не выдавлю ни звука!— Чего молчишь?— демон коконом обвивает мое тело,— Говори! — поднимает на два метра ввысь; вырываться бесполезно. На белой коже вздулась жилка, а Его Высочество даже соизволило обнажить руки,— Сволочь, я ж тебя прирежу, отвечай!— демоническая плоть лезвием примкнула к моей шее. Усмехаюсь,— Придурок!— роняет меня в землю, отчего я на секунды вылетаю из реальности. Затылком чувствую собственную кровь.       Перед глазами все плывет, отдаленно слышу его охрипший грубый голос, но не могу понять, что он говорит. Внезапно нога остроносого ботинка вдавливается в мои ребра, вынуждая сделать резкий вдох. Он поставил ногу на меня так, словно я был побежденным охотником зверем.       Я не могу пошевелиться. Кровь льется изо рта. Все, что я вижу — звезды в небе, мутные, размытые, будто снег, а перед звездным полотном все тот же, так до боли знакомый силуэт. Закрываю глаза, дабы поиздеваться над ним — мало ли, поведется и подумает, что я реально умер. И стоит мне распахнуть веки вижу, как он на коленях сидит у моего тела, приподнимает за плечи — даже чувствую сквозь намокшую от крови ткань его ледяные руки. Зрение вновь ко мне возвращается.       На бледном лице читался испуг. Касаюсь окровавленной рукой его острого подбородка, пачкая его, а затем притягиваюсь ближе.       — Тигр, ты не сдох?— глотаю ком, распирающий стенки глотки, улыбаюсь, обнажая зубы.       И вдруг он сделал то, чего я уж точно не ожидал. Рюноске так нежно, как только мог целовать мафиози, коснулся моих губ, со страхом провел шершавым языком, будто изучая что-то, а затем отстранился, рвано дыша. Он даже покраснел — конечно, всяко не хлеще меня, но покраснел. Растерялся и опустил меня на землю, молча встал и с все таким же ошарашенным взглядом направился вдаль.       И что-то нашло на меня — я вскочил и схватил его за руку, резким и сильным движением развернул и впился в его сухие губы. Казалось, он остолбенел от такой неожиданности, также, как и я секунд двадцать назад, а затем притянул меня к себе за талию.       Он целовал грубо, он целовал властно, втираясь и углубляя поцелуй, языком он словно назначал свою территорию и не давал дышать, и с каждым переплетением он вынуждал меня все сильнее наклоняться назад. Затем он даже дал себе волю прикусить нижнюю губу и оттянуть ее, чуть ли не крича при этом, мол, мое; правой рукой зарылся в мои волосы, левой прижимал к себе так плотно, что кружилась голова от близости.       Затем Расемоном он прижал меня к себе еще теснее, так, что я чувствовал его каждой клеткой тела. Он выше меня лишь на два сантиметра, но кажется, будто на голову. Он напорист, он самоуверен, будто мечтал об этом поцелуе годами. Отлепляется от моих губ, кровь тянется тонкой ниточкой, а затем быстро рвется. Обжигает меня холодным дыханием, облизывает губы, смотрит то на них, то прямо в мои глаза.       — Тигренок,— оттягивает меня за волосы и примыкает к шее.       А я и не против.       Целует, чуть ли не прокусывая артерию, грубо, страстно, до засосов. Одновременно ведет меня к стенке — рядом с местом, где от моего тела осталась вмятина. Податливо наклоняю голову назад, тая от ледяных касаний. От него пахнет дождем, от него пахнет ночью.       Пламенно осыпает засосами горящую кожу, царапает сквозь драную рубашку; отрывается, смотрит на меня с вопросом в глазах, а я молча киваю, закусив губу. Расемон вновь возвращается в свою обитель, оставляя нас двоих наедине.       Расстегивает верхние пуговицы воротника моей рубашки. Не думал, что мой первый раз случится в таком грязном месте, если все, конечно, дойдет до того, чего мы оба так внезапно захотели.       — Задушить тебя хочется,— шепчет он, и я не могу сдержать табун мурашек и возбужденный вздох. Его длинные пальцы смыкаются на моей шее, уголки губ расползаются в ухмылке. Оттягивает мочку уха, и делает это дико сексуально. Ловлю ртом кислород, начинаю задыхаться, но Акутагава слишком жесток; едва он убрал руку и дал мне сделать глоток жизненно необходимого воздуха, как тут же перекрыл его ртом. Словно хотел, чтобы я дышал им, а не кислородом, ведь в данный момент он, кажется, был необходим мне больше.       Царапает острыми ногтями мою щеку, и смотрит на меня садистским взглядом.       — Больно,— с трудом выговариваю.       — Р-р-р,— передразнивает он; оттягивает пальцем мои губы, словно играется,— Пес загнал котенка в угол? — пошло усмехается.       Острым коленом вдавливается в мой пах, пальцами медленно стягивает подтяжки. Притягиваю его за твердо стоящий воротник пальто и бесцеремонно врываюсь в сухой рот с влажным поцелуем. Расстегиваю его плащ, а он лишает меня рубашки, отшвыривает ее в сторону, ни капли не беспокоясь о ее чистоте (да и смысл, ткань и так уже была в крови). Мои руки дрожат, и Акутагава решает сам избавиться от своей верхней одежды.       Обнаженной кожей трусь о грубую ткань его рубашки, а сердце так и норовит выпрыгнуть; Рюноске разрывает ее, и пуговицы слетают на асфальт. Изучаю взглядом его подкачанный торс, а после даю волю рукам. Прохожусь вдоль глубоких шрамов, с неким страхом того, что он сейчас мне врежет. Не могу сдержать восхищения, ибо каждый рассекающий белую кожу и плотные мышцы шрам выглядел до безумия сексуально на его аппетитном торсе.       И пока я боялся коснуться его тела, он во всю избавлял меня от ремня, не стесняясь проходиться ледяными руками по ткани бриджей. Уверенно гладил шершавыми ладонями бедра, целуя при этом мою шею и вынуждая сводить брови к переносице. Все его действия, весь его внешний вид вызывали в штанах приятную тяжесть. С характерным звуком расстегивает пряжку своего ремня, я же с визгом молнии копаюсь в его ширинке. Громко сглатываю и осознаю, что мои ладони уже во всю готовы стянуть его джинсы. Медлю, испуганно смотрю на него и получаю в ответ легкую улыбку. Плавно стаскиваю черные джинсы, и чувствую рукой твердый стояк своего "соперника", а он будто намеренно подается вперед так, чтобы я коснулся его чуть сильнее. И я краснею, как девчонка.       Спускает мои бриджи до уровня колен и прижимается ко мне пахом, намеренно трется, видимо, в целях усилить возбуждение, что и так уже было до безобразия велико. Вдавливает меня в стену еще сильнее, так, что сбежать просто невозможно. Его уже не остановить, даже если бы мне хотелось — он бы взял меня здесь и сейчас, невзирая на крики и отказы — наоборот, подобное заводило бы его еще больше.       — Уверен, тигренок?— с усмешкой шепчет он у самого уха, поправляя прядки волос.       — Д-да,— властно проводит рукой по моему члену, дразнит через ткань, ни капли не краснея проводит вдоль ствола и выдавливает из меня тихий стон,— А ты?       — А я уже год тебя трахнуть хочу,— от столь грязных слов кровь в венах течет еще быстрее, отчего у меня встает до предела. Рюноске кусает меня за ухо, прокручивает затвердевшие соски меж пальцев. Умоляюще поднимаю глаза, а он по-хозяйски, повелительно на меня смотрит. Накрывает мои губы своими, одновременно оттягивает резинку белья.       Укладываю руки ему на плечи, а он начинает медленно водить вверх-вниз, вынуждая поцарапать его белую кожу. Затем отходит на полметра, прячет руки за спину, смотрит свысока, словно оценивая свои владения. Из-за спины вновь появляется его вечно голодный зверь, разворачивает меня лицом к стенке и вдавливает запястьями в кирпичи. Акутагава подходит ближе, с силой сжимает мои ягодицы в ладонях, а затем шлепает, царапает, сжимает снова — в общем, делает все, что вздумается.       Растягивает пытки, ударяет вновь и вновь. И мне дьявольски это нравится;единственное, что не дает мне покоя — это мучающее мое тело возбуждение.       Черт, возьми меня уже и перестань издеваться!       И он, словно читая мои мысли, притягивает меня за бедра, проходится меж половинок набухшим членом — я чувствую даже через ткань, как горит его плоть. Осыпает мои лопатки хаотичными поцелуями. Беспорядочно, абсолютно бессистемно, как и положено целовать человеку, чья стихия — абсолютный хаос.       И этот хаос, эта его тьма манили, затягивали, будто черная дыра. И я ни коим образом не мог на него повлиять, зато он в силах испортить меня одним лишь касанием. Словно взять белую и черную краску и капнуть понемногу в каждую. Черный не посветлеет ни на тон, а белым он и вовсе никогда не станет. Зато белая краска так и будет чернеть. Можно продолжать до тех пор, пока обе краски не станут серыми. Но какой тогда смысл?       Смысл в контрасте, так будоражащем, так манящем к чему-то абсолютно тебе противоположному, далекому и незнакомому. Благодаря Рюноске я перестал жалеть себя, благодаря нему я перестал бесконечно ныть, и лишь благодаря нему я стал сильнее.       Царапает мою поясницу, не прекращает этих дьявольских пыток.       — Долго ты еще так?— не узнаю собственный голос — никогда он не был настолько возбужденным.       — А что? Ты что-то хотел?       — Я... а...эм-м...Ах,— длинные пальцы уже нагло проходятся меж ягодиц, намеренно промахиваются мимо.       — Что мне сделать с тобой, Накаджима?— игриво, полушепотом спрашивает он. Ты же знаешь, чего я хочу, черт возьми, сделай это, сволочь!       — Ну...— задыхаюсь от возбуждения, прячу покрасневшее лицо,— Вой...       — А?— входит в меня на одну фалангу среднего пальца.       — Войди в меня,— зажмуриваюсь от стыда, а он с силой отдергивает меня за волосы свободной рукой.       — Не слышу,— улыбается, обнажая клыки,— Громче,— закусываю губу, стоит ему пропихнуть палец на вторую фалангу.       — Выеби меня уже,— с самодовольной усмешкой нахально вламывается в мой рот, грубо засаживает в меня сразу два пальца, вырывая из глотки оборванный крик.       По телу растекается приятная боль, а меня сводят с ума жутко смущающие выходки Акутагавы. Раздвигает пальцы в "ножницах", натягивая ноющие мышцы, делает пару грубых толчков, одновременно не забывая кусать мою шею до крови. О, наденьте кто-нибудь намордник на эту бешеную псину!       Левой рукой проводит по торчащим позвонкам, правой глубоко и грубо толкается внутри меня, выдавливая стоны, а кожей ягодиц помимо холода я ощущаю закругление влажной головки, дразня трущейся о мое тело. С диким смущением простанываю вот уже в который раз и царапаю ледяные кирпичи. И, кажется, Рюноске сносит башню.       Тянет меня на себя и втискивается в едва разработанную дырочку. Глухо стонет, рычит от удовольствия, а я не сдерживаю болезненного крика. Его потеплевшие руки крепко держат меня за живот, слегка насаживают на своего обладателя, а я, в поисках того, за что бы ухватиться (в этот момент стены мне казалось безумно мало), касаюсь его ладоней правой рукой. И словно разряды тока пробегаются по всему телу.       Обжигает мое нагое плечо дыханием, утыкается в него носом. Двигается внутри меня небольшими толчками, натягивая на собственную плоть. Я скулю, хнычу, словно маленький ребенок, и мне стыдно за то, как это выглядит со стороны, но я просто не могу сдержаться из-за такого нереального кайфа. Меня бросает в дрожь.       Двигается чуть увереннее, рычит чуть громче. Боль перелилась в удовольствие, и я уже довольно мурлычу, изредка издавая хриплые стоны, так ласкающие его уши. Внезапно с громким и пошлым шлепком засаживает мне по яйца, задевая чувствительную точку; я в упоении вскрикиваю его имя, отчего он останавливается.       Он мучает меня, он определенно меня мучает!       — Тебе не больно, тигренок?— все мышцы моего тела будто обомлели от его шепота. Ловлю момент чтобы вытереть выступивший на лбу пот, а он с какой-то неожиданной нежностью проводит по моей спине.       И я таю.       — Нет,— улыбаюсь я, оборачиваясь на него впервые с момента начала сего извращенного действия. И на мгновенья мое дыхание перебивается от вида его покрасневшего лица, его блестящих как свинец глаз, широких зрачков и капель на лице.       — Точно?— в его голосе отчетливо читалось волнение.       Каким же для меня сюрпризом стало то, насколько заботливым оказался мафиози с одним из самых жестоких досье. Сам насаживаюсь на чуть ли не пульсирующий от возбуждения член, намеренно сжимаю его внутри себя, чувствую, как впивается головка во влажные стенки, а Рюноске низко стонет, тут же затыкая себя рукой.       Затем впивается в кости таза и вскидывает меня на себя как какую-то шлюху. Заботливость испарилась словно по щелчку, а откуда она вдруг взялась и куда делась навсегда останется для меня загадкой. Факт в том, что сейчас он трахал как настоящий мафиози, как жестокий убийца, как насильник со стажем, словно вырвался из тюрьмы, будучи без секса на протяжении нескольких лет. Его пальцы до боли впивались в мои бедра, ногти оставляли шрамы-полумесяцы на коже. Дышал он так громко, будто был собакой, полчаса бежавшей за машиной хозяина — казалось, вот-вот выпадет язык.       Его руки переползают на мою поясницу, вынуждая меня прогнуться под ним чуть сильнее. Впечатывался в простату, а потом намеренно двигался в другую сторону, как бы дразня; затем вновь двигался в верном направлении дабы показать, каков пик удовольствия, и тут же лишить его. Такой контраст срывает крышу. От экстаза поджимаются пальцы на ногах, и так тесно вдруг становится в ботинках.       Недавно казалось, что здесь холодно до костей, а сейчас я бы с радостью попросил открыть окно, не будь мы на чистом воздухе, ибо жарко было как в котле на девятом кругу Ада.       Замедляется, толкаясь коротко, а затем впечатывается до основания и двигается в бешеном темпе. Сумасшедший.       От таких действий просто не могло не быть яркого и ослепляющего финала; с фейерверками перед глазами, с мимолетной потерей сознания и лужей вязкой спермы. И такая концовка с каждым толчком все приближалась, а стоны с каждым толчком становились все громче и извращеннее.       Царапает мою спину, а затем выходит, отдавая меня холоду и влажной пустоте. Разворачивает, вжимая острые лопатки в холодную, сырую и грязную стену. Его ладони ползут по моей груди, губы оставляют на шее засосы. Проходится языком по ключицам. Отрывается, приспускает мои бриджи ниже, вытаскивает одну ногу из штанины.       Подхватывает меня за голень, раздвигает ноги резким движением, закидывая правую себе на плечо, отчего связки начинают болеть, и вновь втыкается в податливое тело, из-за чего я со скулежом закусываю губу и запрокидываю голову. Как бы сейчас хотелось быть в мягкой постели, кинуть его на лопатки и оседлать, топя в пахнущей отбеливателем подушке, но грязная подворотня тоже неплохое место.       Он брал меня так, как и брал все то, что хотел. Такова его природа — сделает вид, что добивается чего-то, даже если оно самовольно прыгает в его изящные руки.       С трепетом накрывает мои губы своими. Ласкает меня, жестко двигая рукой вверх-вниз вдоль члена, проводит большим пальцем по головке. Не дает ни стонать, ни дышать нормально, лишь углубляет поцелуй, одновременно углубляя толчки. Даю понять, что мне еще более приятно, царапая его и без того усыпанные шрамами лопатки.       Чувствую, как закручивается пружина, отстраняюсь от его губ, а он смотрит на меня так, будто я его предал. Свожу брови к переносице, правой рукой зарываюсь в его волосы. Не ожидал вообще, что у меня настолько хорошая растяжка, да и даже если бы ее не было — позволил бы Акутагаве делать с моим телом все, что ему захочется. Быть его, и только его.       Левой рукой проводит по бедру, правой — по щеке.       — Агрх,— останавливается и делает грубый толчок с едва заметной ухмылкой на лице,— Рюноске, я...— затыкает меня поцелуем, в который раз перекрывая кислород. Словно перерезает трубку от аппарата для искусственного дыхания, и кажется, что вот-вот скажет, мол, ты будешь дышать лишь пока я позволяю.       Да я ведь только за.       Такие, как я, существуют лишь чтобы подчиняться таким, как он.       — Т-с-с,— оттягивает мою губу острыми зубами, игриво смотрит из-под дрожащих ресниц. И, утонув в его глазах — нет, правильней сказать, разбившись— понимаю, что больше не смогу держаться.       Я разбился о серые скалы.       — М-хм, Акутагава...— хнычу я. Сжимает мой член рукой у самого основания, не давая кончить, выходит из растянутой дырочки,— Пожалуйста...       — Не-е-ет!— улыбается, скалясь. Он сам был на грани, ибо именно так выглядит лицо парня на пике удовольствия,— Пока я не разрешу — не кончишь,— кончиком носа проходится по уху, вызывая табун мурашек, а затем облизывает мочку.       Вот так, значит, у нас все строго? Держит меня в ежовых рукавицах, издевается надо мной как только хочет, а все лишь потому, что я не хочу давать отпор.       — А-ах, умоляю!— кусает потрескавшиеся губы, а его... кхм... брови?.. сползают к переносице в блаженном наслаждении. Пальцы разжимаются.       И все словно переворачивается с ног на голову — лужи на асфальте, отражающие звезды, вдруг стали небом, земля ушла из-под ног, и, кажется, я упал в бездну. В космос, где фейерверками распускались цветные туманности, а затем вернулся сюда. Обессиленная нога давно скатилась с острого плеча, а я и вовсе уткнулся в ключицы партнера.       Кажется, накрывший меня оргазм длился довольно долго. Мы оба пришли в чувства одновременно, оба пытались отдышаться и у обоих это выходило так, будто дышали мы впервые в жизни. На двоих кислорода во всей улице оказалось так мало. Всего мира казалось мало.       Рюноске дрожащей рукой проводит по взмокшим волосам, с нежностью прижимает к тяжело вздымающейся груди, и я слышу, как бьется его сердце. Внезапно всем своим пылающим телом чувствую, как впивается в меня холод, отчего весь покрываюсь гусиной кожей.       — Тигренок,— зарывается в мои волосы, и я еще больше дрожу,— не холодно?— чувствую влагу на собственном животе.       — Н-немного...— отпускает меня, натягивает джинсы, намеренно не смотрит мне в глаза и тяжело кашляет. До чего же у него болезненный вид.       — Расемон,— хрипит он, и из-за его спины всплывает пробудившийся по желанию хозяина зверь. Затем клешня тянется к груде одежды и выуживает оттуда пальто. И часто он так пользуется своей способностью не по назначению?       Надевает плащ на мои дрожащие плечи, и я обомлеваю от таких нежностей. Мило улыбается, забирая одновременно из рук демона свою рубашку, а я закутываюсь в его одежду, смущенно пряча взгляд. Опомнившись, пытаюсь вытереть продукт удачного полового акта со своего живота, но лишь пачкаю руки, на что Акутагава тут же вытаскивает из кармана джинсов салфетку и протягивает ее мне.       Затем отворачивается, кашляя в кулак, надевает шейный платок и устремляет взгляд на звезды. На минуты я расплавил сталь его глаз, но прежняя суровость вернулась. Нахмурившись и спрятав руки в карманы, молча шагает к выходу из столь грязного места, пока я пытаюсь натянуть бриджи и застегнуть ремень.       — Пальто не вернешь — убью, — выдавливает он прежде, чем скрыться за стенкой.       И все, что я слышу дальше — отдаляющееся чвакание его ботинок по лужам и кашель, словно у больного плевритом; а через секунд десять даже эти звуки затихают.       Зарываюсь в его уютный плащ, пахнущий кровью и одеколоном, и невольно улыбаюсь. Проморгавшись вспоминаю, что уже, как бы, ночь, и пора бы топать домой в теплую ванну с ароматизированными бомбочками. Направляюсь к валяющейся на сыром асфальте рубашке, наклоняюсь дабы поднять ее, и вдруг из кармана что-то вываливается.       Диктофон.       Ох, неужели абсолютно все записалось?!