Замысел — ещё не точка

Зеницу ощущает привычное покалывание на кончиках пальцев, успокаивающее и тёплое. Оно не принадлежит ему, он — не причина этого чувства, но оно знакомое, родное, правильное. Слух улавливает треск, какой-то звон и напряжение вокруг, что окутывает всё тело непробиваемым куполом, вместе с этим не позволяя Зеницу отвести взгляд. Не позволяя отвести взгляд от Кайгаку. Воздух вибрирует, и эти волны будто затрагивают кожу, заставляя её покрыться гусиными мурашками и волоскам встать дыбом, а лёгким наполниться запахом озона. Старший Охотник легко отталкивается от земли, Зеницу следит за тёплым облаком пара изо рта и по сухим искусанным губам читает: тот использует пятую кату, что сжигает кожу до неприятного запаха гнили, заставляя демона рычать и выть, словно зверь, пытаясь снять с себя эффект витиеватого горения, не в состоянии двинуться. Слабый. Голова слетает с плеч от одиночного искрящегося удара и запёкшаяся от температуры кровь не брызгает на хрустящую траву или Кайгаку, когда тот ловко приземляется на ноги и выпрямляется, безучастно, но с каким-то превосходством смотря на тлеющее безжизненное тело. — Чего уставился? Зеницу глотает ком в горле как-то слишком громко, как ему кажется. Старший хмуро смотрит в золото сияющих глаз, и убирает ничирин с узором молнии за спину, с характерным щелчком фиксируя лезвие в ножнах. — Хотел бы я использовать все стили, — тихо отвечает Зеницу, опустив руки по швам и как-то тоскливо смотря в сторону, на вмятину в траве, где убитый Зеницу демон лежал совсем недолго, исчезнув, будто его и не было вовсе. Они не оставляют после себя ничего, только горечь утраты и тоску, сломленные жизни и убитых невинных людей, которые не могут себя защитить. Их след невидимый и от него в животе Зеницу скручиваются спазмы тошноты и отвращения. Кайгаку на такое признание хмурится ещё сильнее и с каждым разом Зеницу кажется, что ещё немного и густые брови срастутся вместе, с этой недетской складкой на лбу. Кайгаку хмурился постоянно и его улыбки Зеницу никогда не видел. Усмешки, оскал, приподнятый уголок губ в каком-то дерзком подобии, но никак не улыбки. Живя с ним столько лет, Зеницу так и не смог узнать, что у человека перед ним вызовет тёплую улыбку не от избиения кого-то и жестокого уничтожения демонов, а чего-то приятного и человеческого. — Кайгаку, — он снова его зовёт, когда они возвращаются в Поместье Глицинии и тот только недовольно хмыкает, вот так безмолвно говоря, что слушает его. — Что тебе нравится? Он останавливается только потому, что не слышит больше шагов Охотника, который шёл впереди. Тяжёлые шаги, уверенные и дерзкие, больше не волнуют песок под ногами и Зеницу не нужно поднимать глаза, чтобы услышать в раздражённом вздохе нотки какой-то ненависти и злобы от вопроса. Услышать смятение и полное непонимание. И Зеницу улыбается, прикрыв глаза, привычно сжимая рукоять на поясе, потому что знает — Кайгаку не нравится ничего. — Что за тупые вопросы? Несчастный парнишка, который так и не нашёл себе друга. Конечно, Зеницу хотел бы себя назвать единственным, если бы не эти странные отношения, которые вообще никогда и ни разу не подходили под описание "дружбы" или "соперничества". С Танджиро — дружба, с Иноске — дружба. С Кайгаку... С Кайгаку трудно. — Может, конфеты? — Ненавижу конфеты. Зеницу знает и сам делает шаг вперёд, ровняясь и продолжая топтать дорожку к Поместью вместе. — Или сок, приготовленный той старушкой, которая иногда навещает деда. — Почему мне должна нравиться именно еда? Зеницу хмыкает, бегло облизываясь, и отводит взгляд к густым деревьям, таким сонным, как и он сам. — Может, тишь леса? Журчание речки? Тебя радуют звёзды на небе? Напряжение давит на плечи, только Зеницу это больше не пугает, потому что он вырос. Ему так кажется. Потому что у него появились друзья, потому что он хорошо постарался и справился с отбором, прекрасно помня, как рыдал от счастья и страха, и прекрасно помня, что такие же чувства наступали на пятки, когда с отбора вернулся Кайгаку. Повисшее между ними молчание и лёгкое шарканье обуви не расстраивает паренька, он готов ждать, пока старший определится и выберет что-то одно или несколько. Они останавливаются оба слишком резко, не договариваясь об этом и тут же сталкиваясь спинами, чтобы друг другу её закрыть. Лезвие режет воздух, и они оба закрывают грудь клинком, готовые атаковать. Шуршание. Шуршание. Треск. Зеницу отводит одну ногу назад, успокаивая дыхание, и бегает взглядом от одной тени за ветками к другой, без труда определяя, что демоны в этом лесу переваливают штуки три. Звук истощающего голода давит на уши, и парнишка чуть наклоняется вперёд, делая первую затяжку. Едва уловимый свет с лёгким треском удаётся услышать и увидеть Кайгаку, как носителю. Созданный ветер поднимает чужое синее хаори до головы, заставляя прикрыть глаза от поднявшейся пыли, и резко развернуться, одним отточенным движением отрубая когтистую руку монстра, что выдал себя рычанием. За спиной Кайгаку слышит вой, но он не принадлежит Зеницу, поэтому Охотник упирается ступнями в землю, расправляя плечи, глубоко вдыхает и хмурит брови. — Дыхание грома: третий стиль, — парнишка увернулся вовремя, не получив царапин, отпрыгнул, поднимая облако пыли, и чуть склонил голову, — гудящий москитный… Вибрация. — Гром. Зеницу заставляет перекатиться по траве отчётливый треск над головой, сверху — ещё один, который навязчиво врезался в ухо, теперь заставляя хмуриться и светлого парнишку, спешно подняться с земли и взглядом пробежаться по двум демонам перед собой. Одно сваленное от техники Кайгаку дерево придавило ногу самого крупного, но на его месте мог оказаться Зеницу. Идиот Кайгаку. Идиот. Самый настоящий. Убить его вздумал? Удар приходится и за спину Зеницу, когда тот краем глаза видит, как слетевшая с плеч голова демона рассыпается в прах. Третья ката направлена в разные стороны одновременно и это было бы удобно использовать самому Зеницу сейчас, но… — Дыхание грома: первая ката. Громовой раскат. Он может использовать только это. Сам Кайгаку улавливает только свист ветра за деревьями, но его это не удивляет. Принижать силу Зеницу тот перестал давно, осталась только какая-то горечь, поэтому, развернувшись к тлеющим трупам, Кайгаку бесцветно пихнул одного ногой, ещё живого, вдавливая ступню в лицо, унижая даже в последние секунды. Чужие слёзы раскаяния его не волнуют, и он поднимает ядовитую синь к Зеницу, хмурому и мрачному. Им не нужно говорить, чтобы понять. Зеницу против такой жестокости, Кайгаку — плевать. Только демонов здесь было не три. Целая шайка обращённых худых детей не находила отзыв доброты в глазах Кайгаку, когда Зеницу, шумно выдохнув, с ужасом оглядел каждого ребёнка с деформированной челюстью и засохшей кровавой пастью. Они были готовы напасть на них в считанные секунды, и светлый мальчик бегло вспомнил о собственном друге и очень хотел бы, чтобы тот оказался здесь. Зеницу отступает, дрожащими пальцами сжимая рукоять клинка, не веря, что можно так поступить с детьми, отобрать у них всё и подчинить жажде убийств и превосходства. Он не хотел их убивать, Боже, он никогда не видел детей-демонов, кроме Руи, но даже тот казался взрослым по сравнению с этими малышами. Что же. Кайгаку никогда не колебался, не тянул, не думал долго. Быстро планировал, действовал, лишал головы немедленно. Зеницу шумно втягивает носом привычный запах после грозы, перекатывая на языке её вкус, когда товарищ второй катой пятью одновременными ударами разрывает маленькие тела в клочья, не везде попадая по шее, чтобы безболезненно отрубить голову. Умирают не все. Они, слабые, валятся на траву с раздирающим воем боли и несчастья, с криком одиночества и сожаления, от которого у Зеницу взрывается под рёбрами язва, пуская яд по венам и заставляя глаза блестеть, словно тот пропустил всю их тоску через себя. Кайгаку вонзает ничирин в глотку какому-то маленькому мальчику и бесцветно смотрит в глаза, словно его не волнует вообще, кем демон был при жизни и как таким стал. Милосердия Танджиро у него никогда не было. — Кто обратил? Ребёнок хрипит с клинком в шее и Кайгаку садится сверху, чтобы теперь к земле проткнуть чужую когтистую руку, не позволяя двигаться и вынимая лезвие из регенерирующей кожи. У мальчика вторая кисть оторвана от его техники и никакого вреда тот причинить просто не может. А Зеницу мутит. Мутит до противной тошноты в желудке, когда пустые глаза девочки смотрят прямо на него и рассыпаются тлеющим прахом. — К… чёрту тебя, — скулит пойманный зверь, клацая зубами рядом с лицом юноши, надеясь отобрать у него перед смертью хоть что-то. Кайгаку это не воодушевляет. С треском податливой кости голова падает с глухим скрипучим звуком на траву и откатывается к дереву, а руки, дёргающиеся до этого в безрезультатной попытке вырваться, безвольно опадают. Кайгаку поднимается на ноги с кривым ртом отвращения и медленно поворачивается к Зеницу, раздражённо хмурясь от чужой реакции. — Я защитил тебя, — сухо оповещает старший ученик Шихана, взяв грубыми ладонями юное лицо в руки. — Так было нужно. Они больше не дети и ты это знаешь. Не ной. Твою мать, Зеницу, не ной. — Если бы мы только… Раньше… — Заткнись. Переданная от противных Камадо жертвенность часто заставляла его глаз дёргаться в ненависти к его тупорылым друзьям. Кайгаку скрипит зубами, стирая грубо влагу с щёк, и чуть крепче обычного сжимает челюсть мелкого, заставляя обратить на старшего полное внимание. В любой другой ситуации его губы-рыбки бы его позабавили, но сейчас желание отрезвить и ударить сильнее какого-либо ещё знакомого чувства. Но Зеницу трёт глаза до красных пятен рядом с уголками и вскакивает на ноги, со свистом усталой ненависти выдыхая сквозь стиснутые зубы. Он чуть ли не подвёл Кайгаку, конечно, и в его словах есть правда: они больше не дети. Они бы загрызли их здесь и не повели плечом, но от осознания, что это до сих пор происходит, вздуваются на руках и лбу вены боли и злобы. Притуплённой. В Зеницу больше страха, чем отваги, и это заставляет отшатнуться с каким-то противным отношением к себе. Младший пусто смотрит на вмятины и погром рядом, и опускает янтарь глаз к Кайгаку, поджимая губы в притуплённой боли. Кайгаку снова исправляет его под себя и это осознание бьёт только у него ключом быстрой реки, когда Зеницу прячет лицо в чужой шее. Это заставляет бесшумно усмехнуться, дать частичку нежности, по которой изголодался Зеницу, чтобы после вести себя так же тошно, как и всегда. Он убаюкивает чужую тревогу и бунт с безразличием к жестокости, которую проявляет, чтобы после губами коснуться чувствительного уха. Хозяйка Поместья Глицинии принимает их с мягкой улыбкой, как у многих других женщин оттуда. Зеницу благодарит тихо и вымученно, когда после бани они с Кайгаку удобно лежат на татами, отдыхая после затянувшейся миссии. Недолго, конечно, потому что слишком ценят свои клинки, устроившись рядом друг с другом и начищая лезвие, поправляя оплётку и подаренные дедом кисточки. Зеницу иногда замечает, как Кайгаку смотрит в сторону и самозабвенно их теребит, пропуская между пальцами, словно думая о чём-то. Зеницу тянется грубой ладонью к чужой шее и большим пальцем приглаживает пульс под тонкой кожей. Едва слышно трещит свечка под стеклом, тускло освещая маленькую комнату. Под ладонью, заведённой за спину, сминается одеяло. На губах ощущается чужое дыхание, похожее на след от огня. — Что тебе нравится? — тихо спрашивает младший Охотник, наблюдая за Кайгаку сквозь дрожащие от предвкушения ресницы. Тот склоняется ко рту ниже и чуть приоткрывает свой, чтобы поцеловать и не стукнуться больно зубами. — Ты. Зеницу тихо усмехается, мазнув языком меж чужих губ, заставляя те блестеть от слюны, и медленно стирает влагу со своих мягких щёк. Потому что слышит ложь.