Я буду скучать, но не буду грустить

      Фуго Паннакотта направлялся домой, когда тёплый итальянский день уже близился к завершению. Закатное солнце ещё горело своим алым пламенем где-то на горизонте неаполитанского моря, с которого доносился резвый свежий ветерок; он, словно кисть мастера-художника, дополнял картину последним мазком. Погруженный в раздумья парень, сам того не замечая, остановился у ограждения, отделяющего его от волнующейся воды, и начал всматриваться в блистающую даль, манящую океанской бесконечностью. После событий в Сицилии и судьбоносного разговора с Джорно прошёл месяц, и Фуго с того момента стал все чаще и чаще ловить себя на том, что он действительно стал спокойнее. Приступы гнева и тревоги стали редкими явлениями, а страх за грядущее сменился уверенностью в дальнейшей судьбе. Наслаждение окружающим, как сейчас за морскими волнами, перестало представляться Паннакотте как простая трата времени, наоборот, он понял, что такое лицезрение стало доставлять ему особое удовольствие. Однако, душу все равно что-то тяготило. Какое-то незаконченное дело, требовавшее срочного вмешательства. «Что это я опять?» — сказал он, опомнившись, когда очередной золотистый лучик солнца отразился от волн и, чуть ослепляя, мелькнул в глазах. Вернувшись на изначальный путь, парень прошёл вдоль старых, заросших плющем и цветами домов вниз по улице. Внезапно завернув в темный и прохладный переулок, он остановился перед чёрной калиткой. Достав небольшую связку ключей от квартиры и, собственно, самой калитки, он, по обыкновению, быстро её отворил, тем самым оказавшись в передней. Особо не церемонившись, парень, громко постукивая каблуком ботинок (ведь никто, кроме него в этом затхлом небольшом многоквартирнике не жил) поднялся по каменной лестнице. В какой-то момент взгляд его на мгновение замер на квартире под номером 3. На двери её зияла изуродованная беспощадным временем надпись: «Наранча Грига». Более глаза не видели смысла задерживаться; по прошествии нескольких шагов Фуго уже оказался дома. То было довольно чистое помещение весьма невеликих размеров: чуть больше коморки, но значительно меньше хором — практически золотая середина, учитывая то, что Фуго и не думал жаловаться, несмотря на то, что был взращён в богатой семье. У него есть кухня, ванная комната, постель и полки для книг: большего он и желать не смел. Однако, сейчас квартира пустовала: Паннакотта готовился к переезду. В углу уже стояла парочка крепко упакованных чемоданов с самым необходимым (литературой и одеждой) да блестящий магнитофон с сумкой для дисков и кассет. Сняв с себя обувь, достав из прикроватного ящика лист бумаги да ручку, он сел за кухонный стол и замер. В комнате настала напряжённая тишина. Слышалось лишь непрекращающееся гудение старого холодильника, которое Фуго уже давно перестал замечать. Оставшись наедине с собственным дыханием, он думал: «Мрак. Ничего не лезет в голову». За всю свою жизнь он написал тысячи работ, рефератов и сочинений, но на простом письме его сознание оказалось в тупике, разум уже терял терпение. - Черт, Фуго! — схватившись за голову, он произнёс через зубы. - Это обычное письмо! Неважно, как ты его напишешь, это не имеет значения! Просто…начни… Пора покончить с этим. И Паннакотта приступил к написанию: «Здравствуй, Наранча… - Боже… «…Я где-то прочитал, что психологи часто практикуют подобный метод на пациентах, переживших смерть близких. Если у человека осталось что-то недосказанное, то лучше изложить это в письме, а не кричать в пустоту, не думаешь? По правде говоря, до сих пор не могу поверить, что я это делаю. Знаю ведь, что ты никогда этого не прочтёшь, но все равно как-то неспокойно и жутко. Вспомнилось то холодное утро, когда мне пришлось лезть через балкон вниз, чтобы добраться до тебя и разбудить. (Не знаю даже, когда мне было страшнее: тогда или сейчас?). Так и знал, что ты как всегда уснёшь в наушниках, и скорее рак на горе свиснет, чем ты проснёшься от моего стука в дверь или будильника. Никогда не забуду твоей физиономии, когда я выключил музыку, и ты спросонья увидел меня. Такого удовольствия от звука бьющейся ложки о сковородку я ещё не получал (и вряд ли получу), прости уж, но Абаккио меня поймёт. Кстати, говоря о наушниках, на том свете можешь не беспокоиться: я сохранил всю твою музыкальную дребедень: кассеты, диски и почее. Я не дам ей так просто сгинуть, тем более, что вкус у тебя неплох. Aerosmith (кто ж сомневался) и какой-то хип-хоп. Ты тот ещё меломан. И да-да, я трогал твои вещи, мне они нужнее. Я скоро покину это место и сменю квартиру, пора выбираться из этой конуры. Наранча, тебя же поселили рядом со мной, чтобы устранить, если вдруг мой Purple Haze сойдёт с ума? Мы никогда не говорили об этом, и я даже не знаю, подозревал ли ты сам, но я уверен, что за этим точно кто-то стоял. Aerosmith — идеальное оружие против меня: огромный радиус действия и высокая точность, трудно было не заметить… Думал, может здесь хотя бы тебе признаюсь? Да, вышло внезапно. Не мог более таить это в себе. Я не держу на тебя зла. Чувствую, что в этом письме будет немало подобных откровений... Я довольно долго размышлял, что же заставило тебя тогда предать Passione и примкнуть к Буччелатти, и, кажется, наконец понял. Больше времени у меня заняло уже на решение другого вопроса: почему не пошёл я? Но с этим я тоже разобрался. Многое изменилось с момента победы над Дьяволо и вашей с Леоне и Бруно кончины… Когда Миста сообщил мне об этом, все мои мысли занимала лишь эта новость, и ещё долго я не мог выбросить её из головы. Правда, это последнее, о чем Миста в принципе говорил со мной. Он до сих пор мне не доверяет, но не сказал бы, что это особо меня заботило. Во многом ещё стоит убедиться, но, надеюсь, что самое сложное уже позади. Не знаю, было бы мне легче, если бы ты остался в живых, осознавая, что ты, скорее всего, тоже бы меня осуждал, как Гвидо… Я стараюсь не думать об этом. На самом деле, я стараюсь не думать о многом. О слишком многом Правда, не имею и малейшего понятия: хорошо это или плохо, ведь, с другой стороны, о чем-то действительно лучше не задумываться. Мне кажется, что я недостаточно тебя ценил, что в силу своей слабости не проявлял той отзывчивости, которую должен был. Все те перепалки из-за каких-то примеров. И кто тут идиот? Я продолжаю оборачиваться назад в поисках чего-то хорошего, что может помочь мне двигаться дальше; надеюсь на воспоминания о тебе, что они могут оказаться той самой панацеей, но после осознаю, что плохое в них преобладает над хорошим и что я этому причина.В какой-то степени я виню себя в твоей смерти. Да, ты сделал свой выбор, но, пойми, я не в силах прекратить сомнения».       Лист почти кончился, оставался никчемный клочок. Чёрные буквы переплетались меж собой так неразборчиво и дико, что внешне напоминали узел. Они, крохотные, как муравьи, складывались в линию слов, тонкую, слово порез: «Я не могу подавить в себе те мгновения боли, что я тебе причинял. Это всепоглощающее чувство стыда бесит меня до скрежета зубов и по сей день, и я хочу попросить прощения, прав на которое у меня нет. Я просто должен извиниться. Прости меня… Знаешь, действительно забавно представлять, как ты находишь это письмо... Будь это реальностью, ты б наверняка счёл меня сумасшедшим и искренне поинтересовался, хорошо ли всё со мной. Было бы здорово, если бы все так и сложилось. И плевать, что бы ты подумал, тут беру свои слова обратно. Если бы мне удалось хоть на минуту снова встретить тебя, пусть даже здесь, в этой комнате, у меня бы появился шанс объясниться, если не словами, то глазами, ты бы понял меня, уверен. Ты никогда не был глупцом, Наранча»       Последнее слово — имя близкого друга — предательски расплылось, пропитавшись влагой бумаги. Протерев глаза, Фуго медленно перевернул лист: «Однако…более я тебя не встречу… Ты в моей комнате, в этот момент — мечта, а твоя смерть — плод моей безответственности. Ты умер. Ты где-то глубоко в земле. Больше не смеёшься, не кричишь, не рвёшься. Твой взгляд, не бегает по всему, что видит, не замирает в пустоте так внезапно и неожиданно, когда разум погружён в какие-то туманные мысли, мне совершенно незнакомые и непонятные. Всего этого больше нет. Тебя, моего друга, больше нет, Наранча…»       Здесь Фуго больше не видел, что писал. Пелена слез, ослепив, накрыла его глаза. Он без устали прикладывал ладони к векам, тёр их, пытаясь осушить, но всё без толку. Он прекратил попытки, снова взялся за ручку и написал прямо в середине строчки:

«И я скучаю»

« Я буду скучать, несмотря ни на что, это я знаю точно. Твой образ всегда будет мелькать где-то рядом, не покидая меня. На каждой улице, где мы гуляли, в каждом ресторане, где мы ели, на набережной, где мы разговаривали и спорили, о чем только душе угодно. В каждом шраме на своём теле, полученном в битве, я вижу твой шрам, заработанный там же; я помню все наши драки: неважно, союзники мы иль противники. В блеске лезвия ножа я вспоминаю то, как он сиял в твоих глазах… Пойми, я не смогу вырезать тебя из своей головы, выбросить, растоптать, забыть. Да я и не хочу. Я просто желаю, чтобы эта боль закончилась, чтобы эта жгучая рана наконец зажила и прекратила истекать кровью. Конечно, она оставит свой глубокий след, но он не вызовет у меня печали. Я сделаю всё, чтобы в будущем всё так и сложилось: чтобы при мысли о тебе у меня не наворачивались слезы, как сейчас, не опускались руки, а расплывалась улыбка гордости, что я знал тебя, что работал с тобой бок о бок и что я… Да, впрочем, неважно. В этом я ещё не готов признаться… Знай же теперь, Наранча Гирга, что я, твой ревущий взахлёб Фуго Паннакотта, буду скучать, но не буду грустить…»

«Прощай же»

      На последнем слове Фуго внезапно откинулся на спинку стула и утомленно, медленно вздохнул, закрыв глаза, что не могло не говорить о настоящей усталости. Однако, не успело пройти и минуты, как он резко встрепенулся, по телу в очередной раз пробежали мурашки, и рука сама быстро потянулась к листу, после чего, что-то энергично черкнув в уголке, вновь откинулась вниз, истратив последнюю силу. В конце письма зияла дерзкая, в истинной манере писателя, фраза: «P.S. Ты доволен?!»       И всё. На этом сочинение было кончено. Перебравшегося в постель Фуго уже поджидал желанный умиротворенный сон, что к утру забудется, но оставит в голове приятное тёплое чувство. На следующий день таксист, подъехавший к старому и поглощенному лозой дому, ворчливо водружал в свой багажник пару огромных чемоданов странного пассажира — худенького паренька в темно-бордовом костюме. Молодой человек, устроившись поудобнее в салоне и назвав нужный адрес водителю, в последний раз окинул взглядом здание, где когда-то проживал и с которым ещё много всего было связано. Чуть погодя он аккуратно вставил кассету в плеер и надел наушники, в которых дальше разлилась музыка. Машина тронулась с места, а юноша не смог сдержать улыбки.