Росток под сенью старого дуба

Солнце лениво лежало на горизонте, распуская свои алые лучи по всей округе. Тень девушки тоже приобрела кровавый оттенок, и от одной ассоциации её внутренности сжались, голову заволокло дымкой, а сердце забилось пойманной птицей, но она продолжила упорно взбираться на холм, устремляя взгляд вверх, — туда, где растёт крупный дуб с раскидистыми ветками и тёпло-зелёного цвета листьями, которые с ладонь взрослого человека, создавая вокруг себя купол с тенью и вечным прохладным ветром. До её слуха уже доносились отголоски мелодии струн гитары под умелыми пальцами Джоэла. Только он умел играть так, что сердце сжималось, а сознание перемещалось туда, — во времена кино и солёного попкорна, остатков сладкой ваты на кончиках пальцев, подтающего мороженого, которое стекает по подбородку и крупными каплями расползается на только что купленной майке, громких ночей с феерверками и первых поцелуев после опрокинутой водки, — где она никогда не была и не будет. Но те времена ей и не нужны, — ни попкорн, ни сводящая зубы сладость ваты, ни поцелуи со смазливыми одногодками, — ей нужно её время, — её и Джоэла, — шумные перестрелки с бандитами-уродами, которые глупо пытаются отобрать у них друг друга, а после тихие вечера у него дома на веранде под игру гитары, или чтение её глупых комиксов про героев, с его приятно колючей бородой над макушкой, которые почему-то не спасают человечество сейчас, ребяческое валяние в траве под ночным небом с мириадами бесконечных звёзд, на которые Элли тайно загадывает желания для Джоэла, быстрый бег от раздирающих друг друга заражённых и ночные гонки на скорость в ближайшей речке под их общий смех, — его хриплый и глубокий, и её, звонкий, задорный и детский, вместо кривой и колкой улыбки, когда шутит кто-то другой, кто-то не близкий и не родной, кто-то, который не-Джоэл, — и его тёплые и большие ладони, когда он пытается обернуть сопротивляющуюся девчонку в старую тряпку, вместо полотенца, а она извивается в его ладонях и смеётся, а его глаза мерцают таким счастьем, что у Элли сбивается дыхание и замирает где-то в горле, и она не может поверить, что им наконец-то повезло. Повезло найти друг друга среди развалин старого мира и построить собственный, пусть и маленький, живой, колючий и робкий, но их общий мир. Взбираясь по особенно крутому подъёму, и подскользнувшись на ещё мокрой грязи, Элли думает, что всё было слишком легко и просто, что новый мир не любит, когда кто-то делает вид, — что всё-всё хорошо, — что нет ни заражённых, ни отголосков горькой печали и тупой боли от смерти дочери, которая впилась в запястье прочным кожаным ремешком, сжимая в тисках, не давая вдохнуть; ни ощущения липких ладоней на шее с запахом расчленённой человечины, с дикими глазами и оскалом под внутренней кожей век, из-за которых просыпаешься каждые полчаса от собственного крика и металлического привкуса во рту; ни грустных и усталых глаз человека напротив, когда он в который раз шепчет, что всё будет в порядке, что они вместе, его нет, слышишь, Элли, он мёртв, детка; ни ощущения морозного дыхания смерти за плечом, когда в обойме остался один патрон, а зомби просто дохера; ни когда кто-то просто пытается возвести старый мир в трещинах нового, — рассказывая про давно ушедшие года, разделяя ужин за костром, и обмениваясь ужасными шутками с журналов того времени, — и нынешнему это крайне не нравится.

Всё пошло на спад после злополучной правды возле госпиталя, — когда плач разрывал её на части, кровавыми когтями проезжаясь по трепещущиму сердцу, но она лишь сильнее наклонилась к коленям глотая слёзы и крик, и тогда она чётко чувствовала сраный кордицепсис в воспалённом и уставшем мозгу, который долбил ей в голову смехом Райли и музыкой с того старого магнитофона в заброшенном центре — когда она бросила ему злые слова наполненные ядом, — я вернусь, но всё кончено, — которые пустили корни и гнили внутри неё, захватывая все счастливые моменты с мужчиной в ржавую клетку с колючей проволокой, раздирая на куски, не оставляя Элли ни-че-го. Только ободранные страницы её дневника, с размытым лицом Джоэла от слёз. Последним рывком поднимаясь наверх, на холм, вставая с колен, вытирая ладони об драные джинсы и потуже завязывая шнурки на кедах, Элли уже видит знакомый силуэт в тени, а мелодия заворачивает её в приятные воспоминания с тенью боли и слёз.

Как бы она не набивалась в дальние и долгие разведки, в каждодневные патрулирования, на огород к фермерам, в склад к оружейникам, в больницу к врачам и медсёстрам, куда угодно, только бы дальше от Джоэла, чтобы язва на сердце так не разрывала грудную клетку, они всё равно, — на тайную и детскую радость Элли, — встречались по расписанию в огромной столовой их городка, — или иногда на вечерних тусовках, когда музыка эхом отбивается в мозгу с шумящим алкоголем, а всё происходящее сливается в одну кашу с танцующих тел, и только его фигура остаётся чёткой и яркой, что даже с закрытыми глазами Элли видит его, — когда выхватывала знакомую, чёрную с проседью, макушку, жадно впиваясь в его фигуру, — чтобы потом, ночью, с огрызком карандаша и работающей через раз лампочкой, запечатлеть родное с детства лицо на страницах её дневника, — но стоило ему повернутся в её сторону, как она тут же отводила взгляд, — в тарелку, в чашку, в лицо подруги напротив, в собственные руки со стёртыми до крови костяшками, которые он же целовал под чёрным со сверкающими кусочками звёзд небом, пытаясь согреть, — и Элли становится так тошно и душно, что она юлой крутится на месте, а потом выпущенной стрелой летит снова подальше от мужчины, куда угодно, где его нет, чтобы не вспоминать и не думать, вот только всё и везде, — Элли кажется, что даже сам мир, — напоминает ей о Джоэле. Медленно подходя ближе к старому дубу, она уже слышит и слова, которые напевает мужчина. Слова их песни. «Если бы я когда-нибудь тебя потерял, то точно потерял бы и себя…». Хуже всего было после того кошмара, и не просто какого-то страшного сна, который забывался с первыми лучами солнца, развеиваясь как дымка, а самого настоящего: с животным и ненормальным страхом под рёбрами, с застывшим криком ужаса в горле, с кровью, слюной, слезами, выпотрошенными и взбитыми всмятку внутренностями, с ошмётками всего счастливого что у них было. Ей хочется вывернуть себя наизнанку или посильнее приложиться головой об пол, вот только много пар чужих рук держат крепко, и она лишь змеёй скользит под ними на полу, щекой проезжаясь по густой и ещё горячей крови. Не своей. Она хочет завыть, но из горла не выходит ни звука, ей хочется закрыть глаза, и сжать их до белых пятен и трезвона в ушах, до того, как произойдёт непоправимое, ужасное и отвратительное, вот только они сами по себе впиваются в — до боли во всём теле, слёз в глазах и сбившегося с ритма сердца — знакомое лицо, и с последним ударом клюшки в её теле что-то лопается и умирает так пронзительно, что заглушает все остальные звуки, — может у неё остановилось сердце от ужаса и боли, может кордицепсис наконец-то стал превращать её в то, во что она давно должна была превратится, а может просто Джоэл вырвал с сердцем и забрал даже то застарелое и изношенное чувство с собой, чтобы она добила себя сама, — и какой-то солдат на её счастье наконец-то вырубает её, даря тёмную пустоту, отправляя Элли вслед за Джоэлом, вот только догнать его не может; она пытается схватить крепкое запястье и уйти с ним, но ладонь проходит сквозь, и она падает в темноту. Туда, где ей и место. Первый вдох был резким, с привкусом крови, — чужей-своей, — слёз, паники и морозного воздуха подвала. Она не управляет собой — её сердце рвётся прочь с дома, и Элли бежит. Бежит туда, где сможет проверить, туда, где сможет наконец выдохнуть без ощущения крови в горле, сдёртым криком до мяса, где кошмары не будут сдавливать голову стальными ладонями, когтями прокручивая в мозгу один и тот же сон. Потому что это всё неправда, — её страшный кошмар, выдумка её воспалённого мозга, просто она сильно боится его потерять, потому что он не просто часть неё, он её стрежень, который вбился в самый центр, пробив грудную клетку своими тёплыми руками, заворачивая её сердце, маленькое, быстрое и живое, в свои ладони, чтобы по ночам тихо и осторожно целовать, играть на гитаре и рассказывать про жизнь старого мира, не давая ей согнуться и сдаться, — просто потому что он Джоэл. Большой, живой и добрый. Её. И она не даст ему умереть, пока не извиниться за всё сполна.

Ночью на кладбище и правда неуютно, — как во всех тех байках прошлого мира про восставших мертвецов, и ей даже смешно, что их заоблачные и страшные фантазии стали её реальностью, — будто все эти каменные глыбы открывают глаза и укоризненно пялятся на нарушительницу их долгого покоя, которая мельтешит то тут, то там, громко и часто дыша, выпуская неровный пар в воздух, топчится на их останках. Перед глазами всё смывается и стирается в одну кашу, и она раз за разом перепроверяет надписи на камнях, потому что на улице темно, — луну закрывают тучи, а свой фонарик она не взяла из-за спешки, — но нужной — только не он, пожалуйста, нет — не находит, и Элли от облегчения падает у ближайшего надгробия, сжимая курточку возле сердца до побеления пальцев. Нет, всё-таки это был сон, а её тупую игру в прятки пора заканчивать.

Тень от листьев скрывала лицо мужчины, но Элли была уверена, что на его губах играла лёгкая улыбка, — каждый раз, когда гитара попадала в поле его зрения, когда его пальцы перебирали струны, или проходились по дереву инструмента, настраивая, — и что он уже давно услышал её приближение. Тихой ходьбой подошла ближе, тоже нырнув в тень, скрываясь от всего ненормального и сумашедшего нового мира, входя в его-их мир, — в котором нет безудержной резни, спешки и кошмаров, а только спокойные вечера в обнимку, — и когда он поднимает голову и его глаза так привычно улыбаются, — также, когда он учит её плавать, поддерживая за живот, а она хватается за его футболку и пищит; также, когда она, с красными щеками, стыдливо дарит ему рисунок его лица на День рождения, а он благодарно и счастливо целует её в макушку; когда он валяется на её коленях с гитарой возле бока, пока она кормит его какими-то ягодами с куста, пачкая его бороду, что бы потом, незаметно и случайно, поцеловать её; и этих воспоминай так много, и он везде так счастлив, что Элли становится ещё хуже от своего поведения и всех слов, которые были как плевки в его, и без того, израненную душу, — пусть в них был страх и тревога, что она пришла вовсе не поговорить по душам, а только передать послание от Марии или Томми, Джоэл всё равно был рад её видеть и просто услышать её голос. — Элли?... — кто бы знал, как он боялся неосторожным словом или движением смахнуть её, будто мираж, чтобы она не покрылась снова иголками и не сбежала в самые далёкие края кинув одно слово, или от силы два. Лучше бы он наорал на неё, отвернулся, отмолчался, или хмуро посмотрел с разочарованием, а не говорил и смотрел как раньше, будто не было всех тех её детских и глупых выпадок. И Элли хочется всего и сразу: упасть к нему на колени, вжимаясь как можно сильнее возле сердца, мягко стучащего и немного уставшего, услышать стук и выплакаться, почувствовав осторожные и лёгкие, будто падающие листки с дуба над их головой, поцелуи в макушку, и может быть — ей просто так хочется, чтобы казалось — на щеках, на которых блестят дорожки слёз, боли и страха, и раствориться.

Она замирает, опускает глаза и не отвечает, но делает шаг к нему. Присаживается рядом, поднимает колени и упирается на них локтями, свешивая руки, — цепляется пальцами друг за друга, скрещивает, отщипывает кожицу вокруг ногтей, и просто шарит ладонями по ногам. Нужно как-то начать разговор, но как — она не имеет понятия; Джоэл осторожно оглядывает её из-за плеча, и не напирает. Сам он уже давно перестал играть, положив гитару просто на колени, и тоже смотрел вдаль, немного жмурясь от солнца. Солнце освечивало его и забирало чёткость фигуры, создавая впечатление, что он состоит не с кожи, мяса и костей, а с лёгкой дымки и её фантазии. И она сдаётся. Элли обхватывает Джоэла за шею, утыкаясь в неё, и борода ощущается очень даже реально, легко покалывая; и пахнет он костром, маслом, деревом, и главное — домом. Мужчина не двигается — боится, что прикосновением нарушит это молчаливое затишье, и продолжает вглядываться вдаль, чутко ощущая любые перемены в поведении Элли. А она прижимается ухом к ключице и чувствует, как эхом отбивается стук сердца, и прислоняется лбом и губами к коже, наконец спокойно выдыхая. Джоэл тут же, ненастойчиво, но крепко приобнимает её, и чувствует, что его сердце готово остановиться на месте. А Элли начинает сумбурно шептать, сбиваться, шумно втягивать воздух, перескакивать с одного предложения на другое, иногда молчать по несколько секунд, но продолжать рассказывать. Когда она доходит до самого страшного, то вздрагивает всем телом, а Джоэл сильнее прижимает её к себе и дышит-дышит-дышит, утыкаясь в макушку, и тоже шепчет, — детка, всё хорошо, в порядке, я могу за себя постоять, я не брошу тебя, Элли, малышка, — а она улыбается сквозь слёзы и поднимает к нему лицо, — и только ветер слышит, как она говорит «люблю», — и он понимает, что по другому уже никак, что уже всё зашло слишком далеко и давно, и жаркий поцелуй отпечатывается не на лбу, а на губах.