Воображая тепло

Последнее, чего ожидала Натали — то, что Габриэль предложит ей остаться в особняке. Как бы да, близится неделя моды, и работать приходится допоздна — не то, чтобы это было чем-то неожиданным. В конце концов, Натали здесь уже треть жизни работает и уже двенадцать лет кряду задерживается в это время года. Без сомнений, это предложил Адриан, что уже само по себе необычно и достаточно редко, но отец ему даже гулять с друзьями не всегда позволяет. С чего бы такое рвение угодить сыну? Да, у ее соседей прорвало трубу, поэтому кухню затопило. Нечастая ситуация, но Натали все равно дома разве что завтракает, а вечером выпивает большую банку йогурта. Невелика беда, до десяти утра в кофейне напротив за копейки можно плотно и вкусно поесть. Из этого всего Натали сделала вывод, что все-таки основной причиной стали ухудшающиеся приступы кашля. Талисман починили, да вот это лишь позволяло ей безболезненно находиться в трансформации; уже через несколько минут после возвращения в «штатское» Натали оказывалась на полу, кашляя до исчезающего голоса и звёзд перед глазами. Весна добавила сверху сезонную простуду, что превращало и так несладкую жизнь в сущий ад. Натали свято верила, что консилера под глазами в избытке, а румяна прекрасно маскируют бледность лица. Верно, Габриэль все-таки более эмпатичен, чем она ожидала. Хотя если учесть, что он пользуется талисманом моли… Но это все не особо важно, в отличие от того, что сны у Натали сразу по переезду начались совершенно дикие. Она привыкла спать в своей квартире, где приглушенно были слышны хоть какие-то звуки – шум города, ссоры соседей, гудение труб, завывания ветра. В особняке Агрестов ночью воздух стоит мертво и густо. Там темно и холодно, будто ты забытое чудовище, что в пруду залегло у самого илистого дна, опутанное водорослями. В подсознании неясная тревога из-за безмолвия мутирует в нечто иное. В желание эту невыносимую тишину чем-то заполнить. Когда Натали пашет, не жалея сил, двенадцать часов в сутки, она каждый раз уверена, что провалится во тьму сразу же, как только окажется под теплым стеганным покровом. Одна и та же ошибка. Раз за разом, день за днем. Ей снится теплое дыхание над ухом. Вдох-выдох — горячее, даже жаркое, уже в затылок, в беззащитно открытую шею. Тонкая цепочка металла остается прохладной, кожа — пылает. Мурашки. Многократно, раз за разом; они ползут по бокам, с внешней стороны ребер и бедер, скользят вниз по плечам до локтей, очерчивают силуэт тела. На ней не костюм. На ней легкая хлопковая футболка и байковые штаны. Ее пижама; удобная, комфортная. Ленивый сумрак за окном проникает в вены. Крепкая грудь за головой, жар тела, прижимающегося к спине, переплетенные ноги — она не чувствовала так себя уютно никогда. Даже лежа на узком диване в ее квартире — шов трется о подвздошную кость, но уже как-то все равно. Это всего-то мелочь. По телевизору что-то идет. Что-то. Кто этот курильщик в федоре и почему он за кем-то бежит — непонятно, да и не важно. Дыхание становится не просто горячим, оно влажное, оно как долгие, глубокие поцелуи. Ладонь на ее боку — пальцы слегка шершавые — ползет вверх, к груди. Кажется, будто остаются царапины — след идет по ребрам. На ней нет бюстгальтера. Даже спортивного; в конце концов, Натали отдыхает в своей квартире с человеком, которому доверяет, безмерно и полностью. Она тихо, прерывисто выдыхает. Мычит, наверное, даже радостно, когда вместо разгоряченного затылка губы начинают ласкать ее шею — не поцелуи-бабочки, а вдумчивые, обжигающие печати на коже. Натали опьянена. Губы на ее сонной артерии, впитывающие пульс, отдают в голову похлеще виски. Правда, от алкоголя не тянет так приятно в животе, не хочется сжать бедра покрепче, но тоже приятно ломит, расслабляя мышцы, превращая их в мягкое воздушное безе. В голове звенит. Она тонет в нежности, тонет в тепле и жаре, тонет, тонет, тонет… Дышит уж совсем поверхностно. Вдохи шумные, вдохи легкие, трепещут, как крылья мотыльков. Прикрывая глаза, отдаваясь течению эндорфина, она сквозь ресницы все еще видит светлые волосы, растрепанные, будто бы даже немного светящиеся в полумраке… А потом тело скручивает от кашля. И да, возможно, приступ кончается скоро. И Натали уже даже может дышать, уже даже высморкалась в салфетки, которые слепо нашарила на тумбочке, и дышит нормально, но тут она понимает, что черт Возьми Потекла. Натали чувствует, как тонет в стыде, и стонет, откинувшись на подушки. Эротический сон? Уж скорее кошмар. Она поворачивается на бок, как и привыкла спать. Еще свежее, неугасшее наваждение накатывает на нее, отдается пульсацией в теле. В конкретных частях тела. Натали кусает свои костяшки. Натали сгребает холодную простыню пальцами — та скрипит эхом, зубы — куда громче. То, что она чувствует по отношению к этому глупейшему, подростковому, несолидному хаосу гормонов — не злоба даже, а гнев с тонкой ноткой отвращения. Натали напоминает себе о том, что сейчас находится в особняке своего начальника. Что она — гость, собирающийся, если уж без обиняков, мастурбировать на хозяина. Что хозяин заодно и женат, что ей бы помогать возвращать к жизни его жену и свою подругу, что он еще и ее начальник, что это есть предательство по очень большому количеству параметров, но… Но от этих мыслей ее буквально сшибает возбуждением, как цунами. Натали очень хочется приложиться головой о стену. Расцарапать кожу ногтями. Понимает, что от этого скорее станет хуже. И вместо этого лишь тихо матерится и ныряет рукой в штаны, пылая, как нотрдамский шпиль. Очень бы хотелось представить какое-то безвкусное порно. Может, какого-нибудь полустершегося из памяти милого мальчика с первого курса университета, с которым она встречалась несколько месяцев — ничего серьезного, несмотря на взаимное влечение. Возможно, интересного колоритного иностранца, который приглянулся ей в кафе недельку-другую назад. Или известного актера. Но нет, черт возьми, даже сейчас, когда Натали вроде как может контролировать свои мысли, сейчас, когда она не плывет в море сна, воображение рисует Габриэля — будь он неладен — Агреста. И если поначалу это абстрактные отрывки повседневности — то, как он поправляет шейный платок, то, как приглаживает пиджак, какие у него растрепанные бывают волосы по утрам (ему не то чтобы идет больше, чем его привычная прическа, но тело ее как-то неадекватно на такое отзывается), то, как его глаза иногда теплеют, то, как они презрительно пронзают облачным небом, то, как в жару или после активного дня работы руками (фантазия, ты опять? ну стой!) у него взбухают вены на рельефных кистях рук — И после этой мысли в голове вспыхивает ошеломительно яркий образ: вместо своих пальцев там, внизу — другие, эти невозможные пальцы ее босса, он стоит сзади, у нее подгибаются колени, она тяжело и звучно дышит, почти хнычет, как жаждущая нимфоманка, и другая ладонь то до синяков вжимается в бледную плоть живота, то захватывает плечо, то придушивает, то сжимает волосы, до самого скальпа. В ухе — низкое, хрипловатое дыхание. И лишь одно слово. «Сучка». Нет, Натали не кончает. Натали взрывается вместе с миром вокруг нее, вместе с этим чертовым образом, взрывается всем своим нутром, мышцами и даже костями. Она не помнит, когда в последний раз это было настолько мощно, всеобъемлюще. Не помнит, когда еще вообще наслаждение, удовлетворение и какая-то сытость ее наполняли в той же мере. Не помнит, когда ощущала себя бухой в хлам, не помнит, когда у нее еще звенело в ушах, когда у нее поджимались пальцы ног, когда она так нуждалась в воздухе, что скручивалась сидя, а потом понимала, что тело у нее расслабилось до слюны, вытекающей из приоткрытого рта. Все еще дыша глубоко и слабо соображая, что вокруг происходит, откидывается на подушки. Экран телефона обжигает сетчатку. До будильника еще три часа. И за эти три часа нужно себя убедить, что ничего не было.