влю(бля)ется

у максин глазки кругловато-оленьи, наивность детская неоднократно затапливает небесную радужку, а в коротких взъерошенных волосах путается запах манговых долек и медовых трав. она чертовски милая, маленькая и хрупкая, с таким же хрупким сердцем, которым любит сильно-сильно, до сорванного шепота и мокрых горячих разводов по щекам. а еще она светлая, заботливая, созданная для таких же правильных мальчиков, выбирает абсолютно неправильного нейтана. от него пахнет кровью, всегда свежей, свербящей в носу, и горькой полынью, что оседает травянистой терпкостью под крыльями носа. красная толстовка, багряные синяки после драк, безумные алые крапинки зрачков… он насквозь пропитан красным цветом, предупреждающим — от таких неуравновешенных дохленьких щеночков, как нейтан, положено держаться подальше. только макс постоянным вихрем пролетает мимо, словно нарочито ища проблемы, и, о бинго, находит их в лице прескотта. потому что сам нейтан — большая ходячая проблема с косяком во рту. отец собственного сына ненавидит и нейт это знает; его, никчемного богатенького наглеца, на дух не переносит, в общем-то, вся академия. да кого он обманывает — себя он ненавидит в тысячу раз больше. разве что макс, кажется, его любит — и это никак не укладывается в голове. он смотрит, исследует ее, когда она ведет пальчиками юного фотографа по только что проявленному полароидному снимку. представляет ее тонкие запястья на своих плечах, короткое касание губ и мириады оставленных им же отметин на ее теле. маленькая фанатка ретро-штучек улыбается словно ребенок, будто внутри нее разом вспыхивают тысячи звезд, выглядит так невинно и солнечно, что грех на ней не задержать еще чуть-чуть свой взгляд. внешне она — взрослая, но в голове, в мыслях — еще совсем малышка. поэтому он чувствует себя долбанным аморалом, когда эта девочка его имя впервые выстанывает, совсем по взрослому кусает-облизывает собственные губы и трясущимися руками простынь комкает, открываясь, подставляясь, позволяя. малышка, бойкая и неприступная, приходит в комнату нейтана раз за разом, чтобы добровольно утопиться в его тьме. и когда она выгибается под ним, такая горячая, словно вернулась из ада — он познает безумие всеми фибрами своей души. прескотт впервые за столь долгое время [черт, да за всю жизнь] ощущает что-то кроме всепоглощающего страха, сжирающего одиночества и въевшейся во вспухшие вены наркоты. он, говорит вик, влю(бля)ется. слишком сильно, немного непривычно и капельку одержимо. влюбляется в это сплошное очарование, вспарывающее голубизной своих глаз его гниющую душу. дурочка ты, колфилд, беги, он ведь совсем не пара тебе; не склоняй нежно темную макушку на острое мальчишеское плечо, не рассыпай шоколадные прядки солнечными лучиками на его руках. слышишь, макс? не тони все больше в сладком бреду, так глупо думая, что на самом деле спасаешься. только ты все равно — иначе никак — будешь считать минуты до последнего звонка, чтобы неизменно вернуться бумерангом в его холодные руки. «и вот я здесь, застряла. застряла между страхом любить тебя и желанием любить тебя. ты первый человек, к которому я испытываю такие чувства и я знаю, что это погубит меня»