было бы сердце

Возможно, самое лучшее в сегодняшнем дне это не то, что он происходит, а то, что они могут себе его позволить. Укрыться и от людей, и от смены дней недели, месяцев, лет? Дача не то чтобы богом забытая, но ехать до неё прилично, она открывается лишь спустя пару часов езды по городу, когда киоски на обочине сменят прилипшие к пологим скатам засеянные поля и редкие кусты. Тут даже не захламлён второй этаж — там комната под самой крышей с неудобным треугольным потолком, таким что Антон помещается во весь рост только в центре, и круглым чистым окошком, из которого видно чужие участки и зелёные шапки каких-то садовых деревьев. В углу нависла прозрачная паутина, он ведёт рукой по деревянной обшивке стен и почти подцепляет того, кто её сплёл, успевая вовремя одернуть. Пусть они добираются (вырываются) только к вечеру, ещё светло, солнце жарко греет ему щёку, для такого крохотного окна никто и не подумал подбирать шторы. Антон валится на кровать, он мог бы заснуть прямо сейчас, хотя и так спал большую часть пути, откинувшись на подголовник и приоткрыв рот, один только его комичный больше обычного вид не давал Арсению самому засыпать за рулём. Он разваливается звездой по огромной кровати, утыкаясь лицом в подушку, и что-то в неё же бурчит, разобрать невозможно, Арсений тянет его за свисающую ногу, пока не получает пинок, и спускается вниз один. Шутка — у них есть общие друзья, приятели, из общего у них и эта престарелая тусовка в чьём-то коттедже, почти дикая малина растёт прямо у крыльца, тут даже разбит газон и всё такое. Дым вверх от костра в ещё закатное небо, смешавшее краски на чёрной палитре, переборщив с голубым, оно старается подмешивать красный, укатывает за горизонт апельсиновый шар, так ярко пылающий сегодня. Арсений смотрит в круглое окно, он не зажёг свет, уходя. Всем вокруг хватает такта молчать, когда хочется, не спрашивать лишнего и позволять просто сидеть у огня, вороша палкой горячие угли, подцепляя на её кончик сноп крохотных искр. Разговаривать и правда как будто лениво, кто-то лишь перекидывается парой фраз, уместных к концу недели, и протягивает ему пиво, на прохладной стенке бутылки отражается пламя. Он вспоминает, как прожёг однажды рукав, засмотревшись на огонь, чешуйка пепла приземлилась ему прямо на руку, оставив дырку на пёстрой ткани, он машинально трёт место бывшего ожога, на самом деле ему прохладно и греются только коленки и нос, у него красное от жара лицо и холодные плечи, подрагивающие даже под флиской. — Бери, — Антон приходит. Он бросает ему плед, стянутый с кровати и немного пахнущий пылью, Арсений надеется, что никто на нём не спал, кроме Антона. Сам он опускается рядом на смешной раскладной стул, такой низкий, что его собственные колени почти оказываются выше ушей. Антон смотрит на него снизу вверх, сейчас он немного ниже, Арсений задумывается, что в доме было по-прежнему темно всё это время, и ему наверняка пришлось спускаться по лестнице в полутьме и непроснувшимся, греметь на весь пустой дом неслушающимися конечностями и тащить это несуразное одеяло вместе с собой. Он улыбается ему: — Вовремя. Антон пожимает плечами и тут же делает огромный глоток, пиво в его руках оказалось как-то незаметно. Взглянув на него, Арсений мог бы выпендриться и сказать, что тот всё ещё пахнет сном, но кроме дыма он ничего не чувствует, зато видит по его помятому лицу, что получасовой сон совсем не помог. Кому он поможет, в восемь-то вечера. Примешивается запах сырого мяса и специй, Антон говорит, что голоден, он бодает головой ему в плечо и чуть трётся макушкой, практически незаметно, но Арсению хватает, чтобы свернуться изнутри в калачик и завыть. Его волосы взлохмачены, он приглаживает их рукой, никто не смотрит, вместе с костром сгорает время, жалко его глупо растрачивать. Никто как-то не спрашивает, никто и не спросит. Арсений начинает понимать скоротечность, она намного острее, когда выражается не в собственной прожитой жизни, не в лете, докатившемся до самой вершины календаря, это совсем по-детски, Арсений однажды считает их дни, складывает их, куда придётся, думает, не хватит уместить, но остаётся с пустыми руками. Стоять, глупо наблюдая себя со стороны. В воздухе пахнет по-вечернему терпко, засушенными под дневным солнцем цветами, благоухающими к темноте ещё ярче, водой из местной речки, берега которой лохматые от острой травы, свешивающейся стеблями прямо вниз. На тусклый фонарь под крышей коттеджа слетается крылатое полчище крохотных белых мотыльков, Антон снимает одного такого, почти незаметного на серой ткани, с его спины. Он держит его между пальцами, сжимая крылышки и суёт ему под нос. — Выкини его. — Он же живой, Арс, — Антон улыбается впервые за этот вечер, он не улыбался с того самого момента как они вышли из машины. Бабочка, странно дёрнувшись, вылетает, когда её отпускают, и направляется наверное тоже к фонарю, но Арсений уже не следит, у Антона на лице отблески костра, они растушёвываются румянами на скулах и почему-то на лбу, Антону видимо не холодно, он сидит в шортах, даже не просит поделиться с ним одеялом. Внутри него разматывается клубок воспоминаний, и глядя на Антона, он не может понять, кто тот есть, Ариадна или мифический образ получеловека, от которого он сам пытается бежать. Когда-то, год или два, сотня лет, время сворачивается по кругу, они бы так не смогли. Арсению кажется, они бы просто не позволили себе нежность. Сейчас он может провести пальцами по шву его кофты, повторяя огибающую плечо кайму, очертить полукруг под капюшоном, дольше чем следует задержать ладонь между лопаток, поглаживая его тощую спину. Он как-то шутит, что Антон растёт животом и щеками, а тот обижается не по-настоящему, отвечая, что Арсений растёт только самомнением, и несколько минут держит обидку. Пока сам не ловит его перед кухней и не накидывается с объятиями, от которых Арсению становится трудно дышать, Антон целует его в шею, его волосы лезут в нос, а руки обхватывают так, что становится трудно двигаться. Он расползается влюблённой субстанцией, бездумно водя ладонями по его плечам и нюхая шампунь. За городом как будто в укрытии, лабиринт в его собственной голове наверное тоже вырезан изнутри на коже на самом темечке, как в известном сериале, поэтому найти выход ему никак не получается. Догорающие угли уже совсем не греют, Арсений водит ладонью по его колену, поднимая волоски на коже, и хлопает комара, присосавшегося к бедру, Антон вздрагивает, цепляясь взглядом, но Арсений цокает на его шорты. Завтра у него на лодыжках расцветут розовые укусы, они будут чесаться, а Антон нервничать и материться каждый раз, когда зуд будет становиться нестерпимым. По-прежнему гладя его ногу, Арсений задумывается о собственной меланхоличности сегодня, списывая всё на пиво и пятницу, всё-таки им стало чуть веселее обоим, он даже сделал фото Антона с уродской разложенной на лбу чёлкой и кружкой в руке. Получилось темно, в следующий раз у них выйдет лучше. Они нашли эту кружку за поскрипывающей дверцей кухонного навесного шкафчика, хозяева дома доставали её смеясь, не открывая её, казалось, никогда прежде до этого вечера. Может, и дом этот никто не открывал, кто-то вложил ключ им в руку, стоя у пустынной обочины и растворился в лесу, только шагнув в ведьмин круг, никто никогда не узнает. Перебравшись на крыльцо и приглушив раздражающий фонарь, они играют в Последнего выжившего — представляют, что попали в логово маньяка. Антон наконец начинает болтать, вновь становясь активным и располагающим к себе, он рвёт пальцами листок винограда, обвивающего живой изгородью крыльцо, и каждое движение отзывается у Арсения в затылке, пока он лежит, откинувшись головой на его руку. Не будь над ними крыши, только бесформенное небесное пространство, он бы увидел звёзды и спутники, как будто пролетающие между ними, но на деле плывущие бесконечно далеко, куда дальше чем от них самих, сидящих в маленьком мире на маленьком крыльце. Ему достаётся роль раздражающего умника, наверное только из-за очков, которые он нацепил, в темноте они бесполезны, он мог бы снять, но предпочитает оставаться в образе. От Антона он получает тычок между ребёр, Антон конечно, главный заводила, хотя это совсем не его. — В подвал пойдёшь ты, — Антон указывает пальцем на сидящего напротив. — Окей, но я беру нож. — И фонарь, — добавляет Арсений и снова получает тычок. Кто-то хихикает, но в темноте он не разбирает. В кромешной черноте без единого солнечного луча он пожалуй определил бы только Антона, он говорит — это потому что между нами искрит, и Антон согласно кивает. Тяжёлая ночная бабочка с жирным тельцем кружит вокруг беседки, слепо тычется в свет, но не рискует подлететь ближе. Арсения нестерпимо клонит в сон, но он старается держаться, самая заварушка в их игре только начинается. — Мы можем остаться все вместе в комнате на ночь, не выключать свет, а утром свалить, — предлагает его персонаж. — Скучно. — Это точно слишком скучно. — Но я устал, — Арсений пожимает плечами. Антон поворачивается к нему и внимательно смотрит, у него чуть поблёскивающие глаза, он только что зевнул тоже, Арсений пытается улыбнуться ему, он бы не смог устоять в любом случае. У Антона на носу и под глазами к лету появляются еле заметные веснушки, скорее редкие пятнышки, он изучил их все в утреннем свете. Третий час ночи, кто-то в компании наконец решает, куда продвинуть сюжет, но Антон соглашается продвинуть его в сторону спален, Арсений убирает руку с его колена, проводя по джинсовой ткани на бедре. — Я иду наверх дрожать от страха, у меня заряженный телефон, ребят. И зарядка. И ножницы там в столе, — Арсений потягивается, вставая со скамейки, ещё немного и кое-что у него станет таким же квадратным, как и сидушка. Наверх он поднимается с пледом на плечах, пока Антон ещё что-то болтает, устало отмазываясь. — Ты чё, спишь? — А ты, че*, не спишь. Антон занимает свою половину кровати, без разницы, где лежать, они проснутся к обеду и солнце уже заглянет на их сторону. — Арс, тебе не холодно? Они укрываются тонким покрывалом, накидывая сверху вонючий плед, от которого помимо пыли теперь несёт ещё и дымом. От их волос тоже воняет. Арсений целует его, почти вслепую находя, мягко прикусывая и оттягивая верхнюю губу, он держит его лицо ладонью, наклоняя голову к себе, как будто только дождавшись ласки, как будто никогда не знавший ласки блуждающий отшельник. Который возвращается домой ради Антона, его дом skit на скит и в комнате только кровать. Антон двигается ближе сам, укрытым им наконец становится теплее, он соприкасается с ним холодными ступнями, оставляет ленивые поцелуи на плече и шее. — Я устал, — я скучал. — Буду спать до обеда, — останемся здесь. Сил почти не остаётся, Арсений приподнимает его футболку, оставляя ладонь на боку, он заснёт, полежав без сна всего пару минут, пока Антон вырубается от усталости и согревающего их кокона, чувствуя его руку у себя на плече.