Между слов

      – Ярослав, ты увидел призрака?       – Что?       – Смотришь, говорю, странно на меня. Как в той рекламе… Он настоящий! Они настоящие!       Саше смешно было, а ведь Ярик действительно думал об этом. Он настоящий. Наконец-то. Живой, настоящий Сашка – не буквы в сообщении, не голос по телефону, не картинка со стрима; вот он, снова стоит рядом, после стольких месяцев разлуки, улыбается, чуть склонив набок голову и скрестив руки на груди, с таким знакомым выражением лица, по которому Яр скучал безумно. Скучал – по нему. И хотелось об этом сказать. Подойти, обнять, не обращая внимания на коллег-артистов и недовольное шипение самого Саши, носом в шею уткнуться и сказать: «Как мне тебя не хватало, идиот».       – А давай стрим? – выпалил Ярик.       – А давай, – ответил Саша, ни секунды не раздумывая.       И уже вечером они сидели перед Сашиным компом, игрались со звуком микрофонов, ели блинчики с творогом, издевались над песнями, заменяя в них слова, ломались от бесконечных донатов, участвовали в состязании «кто кого перестебёт». Как раньше. Когда начали петь, Ярик испугался: а если не получится, а если сыгранность и слаженность за карантин исчезли, а если… Но нет, не изменилось ничего, и словно не было этой бесконечности между стримами (больше года, с ума сойти можно) – они всё так же подхватывали мысли друг за другом, понимали без слов, подстраивались под малейшее изменение интонации в песнях. С кем ещё, думал Ярик, у меня бывает так? С кем из всех многочисленных гостей концертов и коллег по спектаклям? Да ни с кем. Со многими ему было легко петь, легко говорить и шутить, но только с Сашкой это не требовало никаких усилий. Никакой подготовки. Это было не сложнее, чем дышать.       – Помнишь, мы сняли гостиницу и играли в шахматы?       Часов до трёх играли, хотя на утро им надо было по делам, и Казьмин пустил Баярунаса на шелка примерно десять раз подряд. А однажды на репетиции Ярик за спиной у Руслана Герасименко корчил Саше жуткие гримасы, и Саша хохотал так, что перепутал все свои реплики и больше не мог продолжать (Руслан выгнал их обоих из зала, велев возвращаться, когда они вспомнят, что им уже не пять лет). А как-то раз они ехали в новый клуб, Ярик вызвался проложить маршрут вместо гугл-карты, завёл их обоих в какие-то ебеня, и Саша то ржал сквозь слёзы, то орал, мол, Баярунас, я тебя придушу, если мы опоздаем на собственный концерт.       Столько всего сразу вспомнилось. Столько с ним связано было. Самые светлые и важные моменты – с ним. Ярик сидел бы так всю ночь, наплевав и на соседей, и на утреннюю репетицию, и на Аню, которая ждёт в отеле, на всё. Просто сидеть рядом и петь Меладзе, опенинги из аниме, ИХС, Моцарта, Грея и Меннерса, поменявшись ролями, да что угодно, ведь с Сашей любая песня становилась особенной. Просто на него смотреть. Называть по имени: Саш, Саша, Сашка… Держать его за руку – пускай лишь в песне, пускай потом приходилось отпускать, прикасаться к нему, говорить с ним, греться его улыбками и смехом. Саша. Тёплый, живой, настоящий. Невозможно любимый и нужный.       – Я люблю тебя, чувак.       Слова вырвались сами. Несерьёзные, да? Я люблю тебя, Саш, как друга, человека и артиста, ты же именно так подумал, и все подумали, потому что привыкли к подобным признаниям от Баярунаса, и ещё одно их не удивит. Только вот в нём было больше, чем в прежних… слишком много.       Ярик надеялся, что Саша этого не понял.       Они выключили стрим и на долгую, невыносимо долгую минуту замолчали, а потом Ярик поднялся резко и стал собираться – вещи, по углам раскиданные, в сумку засовывать, смартфон, куда-то заброшенный, искать, такси вызывать… Саша со спины к нему подошёл и за плечо тронул, сказал нерешительно, почти умоляюще:       – Не уходи, ладно? Останься. Поздно уже, куда ты поедешь, а завтра… на репетицию… вместе, так проще будет…       Столько всего было в этих словах. Между ними. В голосе, на шёпот срывающемся, в лихорадочном блеске глаз, в беспомощном каком-то жесте – Саша на шаг отступил и за плечи себя руками обнял, стараясь на Ярика не смотреть. И такой он был красивый в этот момент, такой родной и бесконечно, бесконечно любимый, что Ярик и сам громче шёпота не сумел ответить:       – Останусь.       Навсегда. Я хочу остаться с тобой навсегда. И это тоже было из тайного, спрятанного между слов, но Ярик знал, что – может быть, совсем скоро – скажет Саше и об этом. Потому что неловкое, неожиданное для самого Ярика «признание в любви» Саша понял. Понял всё правильно.