о подсолнухах и вишнёвом мальборо

Резкая боль, что пронзила сердце Козуме пару секунд назад сейчас лишь расходилась глухим эхом по телу, оставляя за собой лишь чувство опустошения. Слёзы градом покатились из широко распахнутых глаз, а рука сжимала футболку где-то в области груди. Неверяще смотрит перед собой куда-то в пустоту, жмурится и как мантру повторяет «нет. его нет.» Куроо прилетает сразу же на следующий день, находится рядом с Козуме всё время. Старается не дать упасть в пучину отчаяния насовсем. А Кенме уже как-то совершенно без разницы на всё. На Куроо, на себя, на людей вокруг, на соболезнования в непрочитанных чатах мессенджера. На всё-всё-всё абсолютно плевать. И на похоронах ему на всё-всё-всё тоже абсолютно плевать. Смотрит куда-то то-ли вдаль то-ли в пустоту расфокусированным взглядом. Кое-как дожидается конца, фыркает на все соболезнования и уходит, игнорируя Тецуро самым наглым образом. Воспоминания того дня отпечатались на подкорке сознания настолько прочно, что, кажется, Козуме и сейчас сможет процитировать слова каждого, кто был там. Он ещё раз горько усмехается и поднимается с кровати дабы ненадолго отвлечься от созерцания стены. Выходя на балкон в очередной раз хлопает себя по карманам и выуживает из правого пачку приевшихся, но уже привычных вишнёвых мальборо. Рядом с пепельнецей неизменно стоит букет подсолнухов, когда-то он их любил. Отросшие чёрные волосы собирает в хвост — знает, что Шоё бы ругался и заправлял пряди за уши, мол мешают же. И плевать, что Шоё уже всё равно и что Кенма больше не услышит ворчания родного человека. Кенме и самому-то уже плевать. Жизнь утратила всякий смысл, так зачем её продолжать? Отрывает сам себя от этих мыслей, поджигает тонкую палочку табака, закуривает. Невкусно. Даже мерзко, если быть честным. Но он привык, ему сложно без сигарет, поэтому, делая очередную затяжку он кривится, но выпускает струйку тошнотворного дыма изо рта. Извиняется по привычке. Перед глазами картина Шоё. Картина такого строгого, не терпящего возражений Шоё с такой огромной жалостью во взгляде. Кенма пытается отмахнуться от мысленного образа, укоряющего его даже спустя годы с собственной смерти. Но Шоё приходит вновь и вновь, смотрит с молчаливым упрёком и бесконечной жалостью, но молчит. Не роняет не слова. Говорить — прерогатива живых. И Козуме кричит в безмолвную пустоту комнаты, просит то отставить его наконец, то остаться рядом. Кенма чувствует как сходит с ума. Он понимает что не может. Что нет сил больше. Ему сложно. Ему больно. Врачи запрещали курить, Куроо запрещал курить, но сигареты были единственным его утешением. Жуткая зависимость. Он не мог иначе. Проблемы с сердем усугубляются с каждым днём. Кенма мечтает почувствовать хотя бы что-то, но после острой боли пережитой однажды, в его грудной клетке правит давящая пустота. Он медленно загнивает и никто не может помочь ему. Козуме проклинает существование соулмейтов, проклинает себя, проклинает боль. Без проклятий в свой адрес остаётся только лишь Шоё. Только лишь его имя застывает на губах Козуме намёком на улыбку, а потом искажает лицо гримассой боли. Кенма теряется в противоречиях, в желании забыть о Хинате, но в твёрдом намерении бережно хранить его образ в своём больном сердце до конца дней. Теряется в жалости к себе, в сигаретном дыме, во времени и в собственных мыслях. Кенма не понимает себя. День за днём идут так монотонно, что хочется блевать. А ещё закончить всё это. Но Козуме из принципа продолжает курить, продолжает заново собирать чёртовы подсолнухи и менять увядший букет свежим. Из принципа игнорирует попытки Тецуро привести его в чувство. Игнорирует всё, кроме образа Хинаты в своей голове. Только лишь его имя застывает на губах Козуме намёком на улыбку. И Козуме сумасшедше улыбается, смеётся маниакально, когда снова чувствует боль в сердце. Зовёт Хинату. Хината молчит. Козуме засыпает с именем Шоё на устах. А врач констатирует — хх: хх, причина смерти — сердечный приступ.