Madness

      Глаза, — чистейшие топазы без единой омрачающей их тени, доказательство кровного родства с королевской семьей — в которых плещется безумная насмешка. Губы, изогнутые в змеящейся ухмылке. Звонкий издевательский смех, подобно раскату грома пронзивший тишину вечера.       Выиграла. Она, Атанасия де Эльджео Обелия, вышла победительницей из этой безумной игры на выживание. Плевать чем ей пришлось за это отплатить — она ж и в а, это главное. Это было ее первостепенной целью — выжить, не умереть от рук отца-тирана. И все сложилось именно так, как она и хотела.       Очаровывать Клода, конечно, была не такая плохая идея, но кто же знал, что он посмеет забыть ее, свою единственную дочь и прямую наследницу. Пришлось находить другие варианты, прорабатывать их, тщательно обдумывать и составлять сотни вероятностей развитий событий. Она не собирается умирать так просто.       И вот он, билет в новую, счастливую жизнь, где ей точно не будет грозить гибель. Убить отца — главную проблему, бомбу замедленного действия, которая самым неожиданным образом взорвется, хороня под руинами замка и Атанасию, и себя. Убить Клода, который — вот же ирония — прервал жизнь первой, оригинальной Атанасии, которая, вот бедняжка, просто была слишком ослеплена любовью к единственному папочке, так и не увидев в нем монстра, безжалостно забравшего ее жалкую жизнь, в попытках отречься от прошлого и в надеждах на свое «долго и счастливо» с любимой Дженит.       Все-таки она точно дочь Клода — с таким леденяще-ужасающим спокойствием размышлять о гибели чуть ли не единственного живого родственника… Точно в его стиле. А яблоко, как известно, от яблони недалеко падает.       Клод отец смотрит на нее своими сапфировыми — точная копия ее собственных — глазами, стекленеющими с каждой секундой. Они и раньше не сияли ярким огоньком жизни, но сейчас даже незаметный отблеск этой искры пропал навсегда. А на губах его дочери все та же насмешливая ухмылка, излучающая мстительное торжество. Она отомстила за гибель настоящей Атанасии, отомстила за свои собственные дни, проведенные во всепоглощающем, унизительном страхе перед этим Богом Смерти, который мог бы раздавить ее, словно жалкую букашку, даже не глянув в сторону втоптанной в грязь его собственной души дочери.       Рваная рана на теле Клода — истинное произведение искусства. Расплавленное позолото окровавленных волос, пустой взгляд двух драгоценных топазов, в которых ныне навсегда пролегла тень, мрак его собственной души, в коей не было места любви ни к кому, кроме прекрасной, но давным-давно гниющей под землей Дианы. Даже Атанасия, почти точная копия матери, словно слепленная по ее образцу куколка, обязанная развлекать Императора, не смогла зажечь его чувства также играючи, тем же ярким согревающим пламенем, каким смогла танцовщица. — Ты все сделала правильно, Атанасия, — чей-то успокаювающий шепот и осторожное прикосновение к плечу принцессы заставили ее испуганно вздрогнуть, а после вновь расплыться в самодовольной усмешке — явно семейная черта. — Анастасиус, — девушка щурится, словно пытаясь разглядеть в родном дяде то, что никому еще не удавалось. Тот, сдержав дернувшиеся уголки губ, позволяет осмотреть себя с ног до головы, стойко держась под цепким взглядом двух аквамаринов, сияющих также, как и его собственные — мучительной жаждой крови, утоленной гибелью Клода, нестерпимым, почти жалящем огнем победы и, наконец, тем, что ожидалось бы от такой парочки меньше всего — безумной, отчаянной и необходимой им обоим, словно кислород или вода, любовью, после которой они перейдут на новую, острую, словно стальной клинок, грань, имя которой сумасшествие.       Нежные ладони Атанасии, запачканные кровью отца, тянутся к рукам дядюшки, словно крохотные мотыльки к свету. Но сама она стремится не к ослепляющему своим великолепием солнцу, а к бездонной пропасти тьмы. И знает ведь, к чему именно нетерпеливо тянется, и, удивительно, лишь упрямее следует за непроглядной тьмой, заполняющей и ее сердце до краев.       А Анастасиус только улыбается, покорно протягивая свои руки принцессе, переплетая их пальцы. Глаза девушки лихорадочно поблескивают от нескрываемого восторга, а всю ее трясет от переполняющего хрупкое девичье тело адреналина. Они вместе. Папочка в могиле. А они вместе.       И больше никто не посмеет мешать их счастью.