А пока что...

      Ханахаки разрывает глотку сетью порезов-трещин с набухшими, воспаленными краями, словно кто-то запихнул пачку лезвий для бритвы внутрь, а она возьми и раскройся. Перепачканный в крови рот надрывно тужиться в безумную улыбку; зубы, сполоснутые в бордо собственного производства, почти не различаются на темном фоне полости; язык, раздутой змеей мелькает между влажных губ и послушно возвращается на место. Хороший мальчик. Черт, как же ему больно глотать, дышать, двигаться. Жить, сука, больно!       Набор из таблеток, предприимчиво стыренных у Каспбрака позавчера — один хрен у него и так целая аптечка в рюкзаке припрятана — ненадолго заглушает уродливую реальность, превратившую новенький паркет комнаты в чернильное болото с вкраплениями выхарканных белых горошин, источающих резкий, как «рай» для аллергика, аромат. Более резкий, чем высохший на солнце металл, с въевшимися в него кристаллами морской соли и ржавчиной; чем запах бездарно ускользающей жизни очередного лузера.       Биллу хочется разодрать горло, снять сразу все слои бледной кожи ногтями, а после погрузиться пальцами в истекающее окрашенной гемоглобином плазмой мясо, чтобы унять зуд, доводящий его до сумасшествия. Если бы только…       Спасает сильный утробный кашель и рвота, собиравшаяся от каждого надрыва в мерзкий ком под ребрами и выталкивающаяся вместе с ландышами на затоптанные грязной обувью, серые с мутно-голубой обводкой квадраты кафеля общественной уборной. Он блюет до соплей из носа и градом катящихся слез, зато потом можно вздохнуть полной грудью, прислонившись к хлипкой пластиковой перегородке между кабинками, и пофиг, что стенки желудка обжигает соляной кислотой, а рожа красная, как мокрый кирпич, от удушья. Смех перерастает в отвратительный скулеж полудохлого койота, пока кто-то по ту сторону двери торопливо моет руки, нарочито громко цедя: «Больной обдолбышь! Когда вы уже сдохните, гребаные наркоманы?»       Билл ненавидит Роберта и ни одна сука не докажет, что чувство, сосущее соки с его сердца, это любовь. Где то чистое и светлое, положенное каждой твари? Персональная тварь имелась — на этом, видимо, все.

«Любит».

— Хреново выглядишь, дружочек. Тебе бы витаминов попить — совсем никакущий. — Свали, — выплевывает Билл ему в лицо. Отвратительное, смазливое лицо, которое так и просит тесной встречи с кулаком до рассеченных губ и россыпи лиловых синяков, брызнувших по коже от переносицы до вспухших сливовых бутонов глаз.

«Как же любит».

Значок полицейского насмешливо поблескивает на груди, напоминая, что участок, в случае чего, примет его в свои «дружеские» стены на перевоспитание — драить толчки после сотни волосатых задниц бездельников, отбывших свою смену и укативших кто куда, начиная от теплого дома и заканчивая небезызвестным «Соколом» в свете голубых неоновых огней. — Не боишься, что я папочке расскажу о твоем плохом поведении? — Грей просто играет с ним. Жестоко играет, обнадеживая возможностью победить, давая шанс на что-то больше, чем десяток брошенных фраз ни о чем… «Тяни и толкай, Билли. Всего лишь тяни и толкай, дурачок». — Валяй. — Даже так? Окей, но твою смелость мы проверим как-нибудь в другой раз.       Значит занят. Кто будет сегодня? Малышка Элис или стерва Лорей? Роберт небрежным жестом машет в окно очередной пассии с наращенными опахалами и когтями, как у стервятника, а у него внутри мексиканцы с загримированными лицами и венками из роз устраивают дикую молитвенную литургию в черных мантиях, поклоняясь своему мрачному нелюдимому божеству. Интересно, тело такого лузера как он, им служит сосудом или алтарем? Жертвой, скорее, и явно недобровольной. Билл только сейчас замечает в стакане гранатового кровавого сока плавающий цветок. Притягательный напиток. Вид. Яд.

«Как же он его любит».

***

       Ночной приступ подло вышибает дух из сонного тела, выкручивает дугой, почти ставя на мостик без подготовки, и белые тапки, купленные матерью на днях, кажутся чертовым предзнаменованием — почившие родственники явно готовят в аду вечеринку в его честь с вишневым пуншем и крохотными сэндвичами на шпажках. Смех на грани истерии утопает в судорожных хрипах, рвущихся из переполненной глотки наружу. «Сдохни, сдохни, Билл!» Он ни в одном месте не последователь культа, но приход Санта-Муэрте ощущается благоговейным холодком в костях и запахом сырой кладбищенской земли. Восковые кляксы разбавляют агатовую пелену отступающей безнадежности. Выдох-вдох. Вдох-выдох.       Он исходится кровавой пеной от крохотных головок ландышей, проклюнувшихся в розовых легочных мешках и потянувшихся цветочным водопадом через трахею и гортань к просвету рта. Извержение заканчивается пронзительным криком родителей, метеорной вспышкой включенного света, достигшей сознания с секундным опозданием и безжалостно вспоровшей его ножем с алой рукоятью. Он, словно луговой волк, попавший в мираж из палящего солнца, рыжих клочков сухостоя и скелетов мертвых кустарников. Непривычно светло. Свободно. — Билл, сынок, почему ты нам не сказал?       «Мам, пап, я блюю цветами. Как вам?» Черта с два он станет кому-то что-то рассказывать! Его слышат только тогда, когда хотят от него чего-то, когда ему приходится вывернуть шкуру наизнанку, предать самого себя, чтобы стать заметнее, чтобы понравиться. Без всего напускного Билл ущербный, неинтересный, обычный, влюбленный. Он — никто. «Посиди с Джорджи», «поможешь нам с Бев сойтись?», «у меня проблемка, Билл!», «а что ты хотел?», «да как-то пофиг, дружище», «думаю, мне будет все равно». Он хочет сбежать от всего «псевдо» в жизни — любви, друзей, близких. Просто уйти.

***

      Темный силуэт города остается позади, маячит острым шпилем новой телевышки — сидеть на скользкой перекладине на высоте в полусотню метров, рискуя в любой момент сорваться вниз, тот еще кайф — когда ноги самовольно несут его вдоль восемьдесят первого шоссе, где временами находят трупы бедолаг, а потом безразлично пакуют их в черные полиэтиленовые мешки, как мусор. Идеально. Пыль и гравий хрустят под старыми кедами, лямка рюкзака давит на плечо, плеер рипит через наушник «Johnny Cash — Hurt», обволакивая светлой грустью скоротечности минувших дней. Не хватает перекати-поля, гонимого пылевой бурей, для символичности и еще… Если бы ему встретить старого койота — и тогда они помогут друг другу закончить и начать. Он уже слышит, как отрывается плоть и трещат кости на зубах зверя, пришедшего в неистовство от такого счастливого поворота судьбы. Остатки его гниющего трупа покроются кустами душистых ландышей — поразительная эстетика жизни и смерти. Билл с радость станет частью чего-то большего, чем есть он сам. Визг тормозов заглушает музыку, вызывает раздражение, смешанное с искренним сожалением. Как не вовремя, черт возьми! — Далеко намылился, дружочек? Давай-ка в салон живо. — Я тебе всю машину заблюю, — ему отчего-то так весело от одной только мысли, хоть бери и пальцы закладывай. Корень языка такой чувствительный, а Билл совершенно слетел с катушек от свежего воздуха и неизбежности фиаско. Койот не дождется лучших времен, прорастет травами раньше, чем он решится на новую попытку. — Потом же сам отмывать будешь, — его просто заталкивают в салон, словно так и надо. — Побег из дома, ты серьезно? — Почему н-нет? — Я ждал более оригинального поступка от тебя. — Облом? — Очевидный. — В следующий раз п-постараюсь удивить. — Вены только не режь. — Фу, я не настолько б-банален, придурок.       Роберт включает свой дерьмо-реп и, морщась, прячет глаза за солнцезащитными очками. Полрожи закрывают, но так даже лучше, потому что еще немного… Биллу тошно до судом в ногах и стиснутых челюстей, хотя с виду и не скажешь. Все хорошо, все прекрасно. Обычный подростковый бунт. Мексиканцам внутри него надоело устраивать пляску и призывать Санта-Муэрте попусту. Потому что нихрена не взаимно. Роберту хихоньки-хахоньки, а ему истекать кровью до темных провалов под глазами и тонких ниток швов — где, сука, равноценный обмен?       Почему только ему должно быть больно? Смеялся бы Грей, если бы его полосовало изнутри, по живому, а потом долго и мучительно пришлось бы зализывать раны и скулить от того, что изменить ничего нельзя? Но он не хочет для Роберта наказания или мести, если и нести крест ханахаки, то только ему одному. Так правильнее, так легче. Когда Билл сдохнет, Грей все поймет. Возможно.       А пока что — играем дальше, да?