Портрет

      Люди говорят, что настоящее искусство рождается в любви и страсти: когда вместо крови течёт возбуждение от ожидания великолепного результата, а в груди сердце бьется от бушующих образов в голове. Когда пальцы дрожат от нетерпения, мараясь в краске и туше. Другие скажут, что оно появляется в агонии боли и горя, выплескиваясь резкими штрихами и плотными чёрными мазками на полотне, будто убивая, наполняя ядом это белое пространство. Словно позволяя невинной душе опуститься на колени и вкусить греховный плод, прикоснувшись девственными губами к тому, что в будущем породит монстра. Томас согласится со всеми и кивнёт, незаметно изгибая губы в усмешке, а челка спадёт ему на лоб, прикрыв красивые глаза. Он обязательно сделает задумчивое лицо, глубокий вдох и медленный выдох, почешет затылок и хмыкнет — чистой воды фарс, идеальная игра актера на публику. Но улыбнется он все равно по-настоящему, прикрыв лукавые глаза, в которых резвятся черти. Чтобы затем открыть их, показав всему миру, и сказать: — Искусство рождается ночью, в дождь или под ливнем, в пустой холодной студии, в шаге от смерти, будучи присоединённым к аппаратам. В миллиметре от пули. Между двумя сердцами, хранящих одну любовь. Телами, меж которых загорается безудержное удовольствие, наглая похоть и громкие стоны. Между мечтами и разбитыми надеждами, где-то совсем близко ко дну выгребной ямы с гнилью и болотом. На перекрёстке путей, концы которых неизвестны: обрыв или восхождение на гору. Между секретом и ложью, сплетнями и доверием. На границе рассвета и заката, в мягком свете солнца, ласкающим кожу. В огне, в песке, в опасности, когда каждый миг страшно потерять из-за маленькой ошибки — монстры сожрут, раздерут на кусочки и выплюнут обратно. В чёрной крови, антидоте, вере в лучшее будущее. И упущенной возможности. Затем Томас обворожительно улыбнётся, проведёт пальцами по волосам, создавая хаос, поднимет правую бровь, надменно окинет всех взглядом и отвернётся, покидая сцену Большого театра. Он покинет это место, где берут интервью у выживших, чтобы вернуться в свой маленький мирок — в дом, в котором его ждет кое-кто особенный и волнующий сердце мужчины уже много лет. Тот, кому Томас подарил свою душу, разум, плоть. А ещё разделил с ним свою кровь, не желая терять то, что он так долго искал и в последствии оберегал. Тот, кто пожертвовал своей спиной ради его спасения. Когда Томас выйдет из машины, попадая под дождь и чувствуя прилипающую к телу одежду, на пороге большого дома будет стоять чудо с лохматыми рыжими волосами, в растянутой футболке, доходящей до половины бедра, ночных шортах, тапках и следом от подушки на щеке. И будет улыбаться ярко-ярко, смотреть светло-карими глазами точно в его и выделяться в этой серой сырой атмосфере пасмурной погоды крошечным огоньком. Маяком в жизни Томаса. И он преодолеет расстояние между ними в считанные секунды, поднимется по крыльцу, тут же обнимая его и прижимая крепко-крепко к себе, вдыхая запах дома и сладкой выпечки. Поцелует, прикусывая нижнюю губу, оттянет её, заглядывая в блестящие глаза напротив, словно пытаясь высмотреть душу своего человека. — Я так сильно скучал, — прошепчет Ньют, зарываясь пальцами левой руки ему в волосы, второй обнимая за шею, — и ужин готов. Но нужно подогреть. Однако Томас отпустит очередную шутку про: — Мой ужин уже на руках. Но в каждой шутке доля правды: в виде целого Ньюта, усмехнувшегося в самые губы и дразняще зажмурившегося. — Тогда советую съесть прямо сейчас, иначе остынет, а микроволновки под человеческий размер нет. — Знаешь, я люблю разной температуры, — прорычит Томас, входя в дом и толкая парня к стене, чтобы впиться голодным поцелуем ему в искусанные в ожидании губы. После спустится губами по крепкой бледной шее, до ямочки между ключицами, которую Томми вылижет, оставит засос на тонкой коже, пока Ньют будет сладко выдыхать, сдерживая стоны и подставляясь под ласки. А когда Томас опустится на колени, попутно срывая с бёдер шорты с бельём, облизнётся и поймает головку — у Ньюта поплывет перед глазами, и он беспомощно начнёт хвататься за стену, скользя по ней ладонями и жалобно всхлипывая. Ньют потеряет всю свою мужественность внешности, зрелость возраста. Он просто снова станет тем шестнадцатилетним мальчиком, которого Томас впервые увидел. И с которым разделял твёрдую землю, рваный плед в холодные ночи, еду и наказания в глэйде. Станет тем маленьким солнечным цветком, хотя Томас долго считал его железным, пока однажды тот не открылся совсем с другой стороны. А Томас глупо влюбился. И любит до сих пор. И ещё много лет наперёд. У Ньюта сорвётся дыхание, когда Томас уложит одну его ногу себе на плечо, скользя языком к поджатым яичкам, вберёт их по очереди, с нажимом проведёт ладонями по заднице и вцепиться в них. И его мальчику, творению его искусства, снесет крышу. Его творение, в ту ночь истекавшее чёрной кровью и покрывавшееся сетью мерзких ярко-синих вен, вцепится пальцами ему в плечи, закидывая голову и ударяясь макушкой. Выпустит из искусанных губ хриплый низкий стон. Его мальчику уже давно не семнадцать, когда он извивался канарейкой в его руках и тонко хныкал. Его мальчик находится в соку зрелости, источая силу и молодость круглых тридцати пяти лет, прикрывая карие глаза, нетерпеливо ерзая и пытаясь получить больше касаний от юркого и мокрого языка. Томас улыбнётся, отстраняясь и поднимаясь, проводя губами вереницу поцелуев к линии подбородка и касаясь нетерпеливых губ, тут же впуская в рот чужой язычок, позволяя вольность и уступая лидерство. Насладится моментом буквального мурчания от Ньюта, а затем подхватит его на руки, сжимая пальцы на упругих половинках, заставляя его обернуть свои длинные ноги вокруг его талии, и унесёт в спальню. Опустит на кровать и что-то шепнет на уверенном и пошлом языке, чтобы одними прикосновениями и словами довести Ньюта до грани, а потом взять его глубоко, сильно и очень громко. Чтобы кровать скрипела и ударялась о стенку. Чтобы в комнате раздавались шлёпки тел, сдавленные или в полную силу стоны, издаваемые чувствительным Ньютом. Чтобы румянец покрыл бледное лицо его любимого человека. Томас сотворит искусство, сочащееся вершиной удовольствия, блаженной негой и зависимостью от него — Ньют так сильно нуждается в нем, так сильно, так много, так, что у Томаса сорвёт крышу и спустит все тормоза. Томас создаёт картину, представшую перед ним в олицетворении одного из семи грехов, с сытой улыбкой распластавшегося по кровати и вонзив в него томный плавающий взгляд. С членом в заднице и собственной спермой по всей груди и где-то даже на подбородке. Полное безумие и падение, похоть и чревоугодие, когда Томас прильнёт за очередным поцелуем, толкаясь глубже, но, по сути, дальше некуда. Их спальня — студия Томаса. Их кровать — холст, на котором он пишет Ньюта, укладывая грубыми толстыми мазками, красными отметинами на ягодицах и бёдрах, разводами и густыми каплями в ложбинке. Тягуче выйдет из разомлевшего тела, перевернёт его на живот, подложит подушечку, приподнимая задницу к верху, шире раздвигая ноги. А затем прикоснется языком и попробует себя. Томас пишет картину, создавая её из всех своих чувств и эмоций, прикосновений и взглядов. И даже среди кучи других картин, сияющих красотой, Томас всегда будет смотреть только на одну и млеть от мыслей, как же быстро летит чертово время, какой его малыш сладкий только рядом с ним, а вне дома — разъярённый зверь, прожигающий одним только взглядом. Потому что картина, которую пишет Томас, это Ньют. Его мальчик, который зовет его Томми.