Осколки человечности

      Разбитые зеркала и тусклый свет в крохотной комнате без окон, где он жил, тренировался, пребывал вот уже последние несколько лет, прячась от презирающего его общества, что взрастила в мужчине первородную тьму, дарованную ему случайным и благородным моментом. Огонёк свечи сотрясался от тихого воя, что не прекращался уже который час. Боль тянулась от самого сердца до кончиков черных, смольных пальцев на чужих руках. Не быть ему тем юным ребенком, как когда-то многими годами назад.       Он бессильно смотрел на портрет в золотой рамке. С каждым тяжёлым взглядом боль била его по всему телу, не щадя ничего, уничтожая остатки былой гордости, самоуверенности. Хуже было лишь то, как она вонзалась своим остриём по его крохотному осколку человечности в грязном сердце.

По злым не плачут… Злые умирают в одиночестве…

      Гармадон жаждал искупления, как бывало в пустыне холодной воды или дождя, что омывала бренное тело одинокого путника. Был ли злым путник? Хотел бы он той истории, что уготована ему самой судьбой? Такова ли цена чей-то глупости и его самоотверженности? Не видеть более своего лица. Быть ненавистным всеми. Быть уродом. Быть монстром. Фантомом из подвалов старого храма, что когда-то звался родным домом.       Мужчина не плакал давно. Это было чем-то чуждым и противным для него. Показывало его слабость перед противником. Каково же, когда этот противник вся твоя жизнь с единожды крохотным озаряющим всю комнату лучом света? И им же не принятый. Он часть той тьмы, что таилась в самых темных уголках, куда никогда не падал свет горячего солнца и холодной луны.       Иногда он ненавидел себя за эту глупую влюбленность в юную прекрасную особу, что ходила на уроки самообороны в этот храм. Гармадон наслаждался её бледным отражением в зеркалах, её лучезарной улыбкой, что пробивала тьму своим светом. Ему казалось, что её темные густые волосы, туго заплетённые в косу, пахли спелыми персиками и свободным ветром на освещенных звёздами улицах. Она была стойкой, билась до последнего. Но обучение шло тяжело то ли ей этого не было дано от природы, то ли учитель был неопытным.       Ву. Это имя отголоском било по его голове, разжигая огни ненависти и ревности. Старые воспоминания о их хорошей дружбе, об ответственности между братьями покрывались пылью и тускнели в помутненом разуме, будто те были вырезками из старых газет или страницами книги, что была порвана в клочья ради другой и вечной. Искра любви к брату таилась где-то глубоко в его сердце около человечности, по которой били острые кровавые осколки того дня.       — Был ли я всегда таким? — сказал он томным голосом кому-то в углу комнатушки. — Нет, конечно, нет. Всё мы когда-то были чистыми и невинными детьми, сосудами. Кто-то из нас был злее и жёстче, чем другие. Кто-то был мягче и добрее, чем остальные. Я был между ними. Сформированный ребенок, что следил за своим младшим братом. Он не должен был играться с букэнами, выходит за высокую ограду, за которой таилось все зло мира. Не должен был.       Он замолк, тяжело дыша и кашляя. Лёгкие горели, притупляли боль, что тянулась осколками разбитого сердца по всему телу, неспешно направляясь к самому ценному — разуму. Гармадон оглянулся на кровать, на которой лежала разбитая фарфоровая маска и перчатки. Он взял маску в руки, на её потрескавшейся эмали дрожал свет от догорающей свечи. Вторая его часть была затеряна в темных коридорах подвалов. Дрожащими руками он приложил его к лицу и потянулся к осколку зеркала. На белоснежной маске была улыбка, румянец на щеках. Но её владелец не улыбался, отнюдь. Красные глаза навевали ужас, а неприятная внешность с приплюснутым носом и неестественными отростками на щеках создавали идеальное комбо для настоящего злодея.       В ярости он просил маску об стену, осколки которой разлетелись по комнате, вонзились в его тело. А он даже не дрогнул. На руках выступала черная вязкая кровь. Все его нутро было черным, темным и обречённым.       — Если бы только он не игрался, я был бы с ней. Слышишь, с НЕЙ. Я был бы как все, а не уродцем из очередного передвижного цирка… Хотел ли я быть злым? Хотел ли я творить всё, что сделал? — спокойно он продолжил.       Он был влюблен в прекрасную деву, что бывала в его «доме» чуть ли не каждый день, тщетно пытаясь освоить технику боя, но она не не сдавалась. Он впервые услышал её нежный голос и имя около тренировочного зала.       — Мисако!       — Да? — сорвалось из её губ.       — Не хотела бы ты погулять со мной как-щ? — говорил юнец с дрожащим голосом, что скрывался за её спиной. Но он знал этот голос лучше всех, именно его он слышал каждый миг своего существования. Странное ощущение охватывало Гармадона, после его слов. Ненависть и ревность к своему брату.       — Да, почему бы и нет, — ответила она. Прежние чувства потупились тяжестью грусти и безызвестности. Он был влюблен напрасно. Эта дама никогда не полюбит его, если не будет знать его. Вот верный ответ. Нужно познакомиться. Но как, когда ты заточен по собственной воле в этих темных подвалах, пустотах между стенами? Услышит ли она его сквозь обыденность? Внемлет ли его слова звучащие незнакомым голосом отовсюду? Поверит ли в сумрачного призрака?       Холодные стекла серебряных зеркал, помутненный взгляд блестящих глаз. Кто-нибудь видел его сквозь эти тонкие деревянные стены? Возможно. Он чувствовал голубые глаза, что взирали на него, когда он появлялся в зеркале. Кто-то подозревал, что Гармадон вернулся в свой родной «дом». Кто-то искал его в своем отражении, столь старательно и безуспешно. Кто-то ломился в закрытую навсегда дверь в подвал.       — Письма, — продолжил лорд павшего царства. — Я начал писать письма. Без отправителя, без обратного адреса. Сухие, к своему сожалению. Они до сих пор лежат в ящике моего стола, как напоминание об утрате. Я оставлял черные конверты лишь там, где находила их только Она. Как же было глупо уверить себя, что она не найдет отправителя в своем окружении. Она была смышленой особой. У нее были очень умные глаза, смуглая загорелая на солнце кожа. Столь бархатная, что хотелось коснуться её сквозь зеркала.       Мужчина наблюдал за расцветающим цветком в отражении закрытого мира. Она казалась ему светлым ангелом, чей взор пал на его темную душу, чтобы осветить её, направить хиплый плот его жизни в правильное русло. Он вкладывал по лепестку розы в каждый конверт и с трепетом наблюдал, когда же письмо окажется в её бледных руках, как по лицу растянется озаряющая тьму в подвалах улыбка. Она недоуменно оглядывалась по сторонам, безуспешно искала отправителя. В конце концов сложив пополам письмо, девушка убирала его в карман.       — Сентиментальность присуще всем в какой-то момент жизни. Удивительно ведь, что я монстр, способен на чувства. Верно? Я всю жизнь оставался честен с собой, но достаточно наивен, чтобы верить в невероятную силу исцеления любви. Мне представлялось, что вдруг всё это пройдет, как страшный продолжающий годами сон.       И видеть её сквозь эти зеркала мне было уже не в силу. Я хотел ощутить тепло, что она излучала. Вдохнуть свежего воздуха. Так, в общем-то оборвалось моё пребывание здесь. Я освободил себя из заточения.       Он поступил отвратительно. Гармадон здраво понимал это, следя за девушкой в тени ивы, что она отбрасывала при полной луне. Казалось, в темноте сверкали два уголька красных глаз.       Она жила в родительском доме у подножия холма, где находился храм, и на берегу узкой, но бурной реки, что даже в подвалах было расслышать её зов. Каждую ночь с лампой в руках Мисако выходила во внутренний дворик мощёные камнями. По центру росли уровнями различные цветы и бежал ручеёк, заглушаемый старшей сестрой за стенами дома.       Лицезреть ангела вблизи казалось редким даром, которую даровала судьба за попытку искупления и немногие праведные решения в жизни. Загорела казалась в лунном свете белоснежной и мраморной, а волосы отливали холодной голубизной. В шёлковом кимоно и босиком она повторяла движения, которым училась ранее днём.       Шатенка вставала в позу и пыталась делать выпады, но воздух не мог дать того отпора, который ей нужен был.       — Лучше бы на подушках тренировалась, — случайно вырвалось из уст Гармадона, наблюдая за нелепой картиной. К своему несчастью, он был услышан девушкой. Она схватила лампу и смело направилась к звуку. Но незваного гостя и след простыл.       Гармадон вернулся незадолго до полуночи, когда ещё горел свет в окнах храма. Окольным путями он пробрался к себе, остановившись у одного из зеркал.       Брат что-то нервно писал за столом, стирал, выбрасывал листы, рвал их и стучал по полу. Чуть ли рвал на себе светлые волосы. Гармадон невольно улыбнулся от картины. Неожиданно Ву посмотрел прям на него, впился глаза в его мутный образ за зеркалами. Мужчина затаил дыхание. Парень подошёл к встроенному в стеллаж зеркалу.       — Наверное, показалось, — выдохнул блондин, отвернувшись от него. — Он же давно ушел, и обещал не возвращаться. Не мог же он просто вернуться в храм, не предупредив?       Умиротворение волной смыло с берегов жизни мужчины, охваченного грустью. Опустив голову, он прошел к свою комнату. Остаток той ночи он провел в глубоких рассуждениях. Казалось ли ему, что брат не был бы рад его возвращению? Больше он уверовал в это. Из этого вытекал какой-то мутный план: оставаться всё так же в тени, но непременно скрыть свою внешность за одними из масок в доме, что хранил отец и добиться той исцеляющей любви.

Как уголь, черно мое кимоно Твое, как снег, бело

      — Я наивный дурак. Решил быть может меня полюбят за натуру, которая тлела в моей душе. Я настойчиво шел к сумрачной цели. Посещал её каждую ночь, давал советы. Она даже не пугалась, думала, что ей виделся человек в черном кимоно с белой маской, было игрой разума. В прочем я всё ещё могу прикинуться каким-то ангелом, нечто подобное я читал в одной книженции. Я наблюдал за ними через зеркало. К своему прискорбию, они были ближе. Я слышал раздумья двоих, они били в самое сердце, разбивали меня. Я стал призраком. Одна твердила о своих чувствах к Ву, другой нервно расхаживал по своей комнате, рассуждая о Мисако. Мне не хватало терпения, никогда. Я начал действовать.       Зеркало во всем храме разбились в дребезги, осколки которых разлетелись в по деревянному полу. Холодный ветер ворвался в зал через открытые окна. Он предстал перед двумя людьми в черном, как смоль, кимоно и фарфоровой маске, что скрывала истинные чувства, истинную боль от окружающих. Тяжёлые вздохи и короткий крик возлюбленной, привели его в чувства.       Брат закрывал своим крепким телом девушку с каштановыми волосами, в чьем взгляде читался неподдельный ужас. Ву стоял уверено, не желая отступать от своего самого драгоценного человека — Мисако.       Гармадон вальяжно обошел зал тихой походкой, словно кралась сама смерть за возлюбленными. Он молчал. Глаза пылающие яростью говорили сами за себя.       Две противоположности: созидание — разрушение, белый — черный, светлый — темный. Момент тянулся, будто час. Никто из них не был готов сделать первый шаг, но он должен случиться рано или поздно в эту безлунную ночь.       — Позволь, поговорить с ней, — произнес как можно мягче мужчина.       — Ты к ней не подойдёшь, монстр, — ответил сквозь зубы Ву.       — Позволь, это решать самой даме, — его голос дрогнул.       Блондин посмотрел на Мисако, что лишь молча кивнула ему, и он, немного расслабившись, отступил чуть назад. Девушка медленно подошла к Гармадону, взглянув на него своими напуганными глазами. Её рука дрогнула в желании коснуться лица, но делать этого она не стала.       — Вот, он какой мой учитель, — произнесла шатенка, немного удивив Ву своим высказыванием. — Все письма в черных конвертах были твои?       — Мои, — мягко согласился Гармадон, опустив голову.       — Я уж подумала, что действительно общаюсь с призраком, — улыбнулась Мисако, значительно успокоившись.       — Чем моя жизнь не является призрачной? Прячусь за зеркалами, обитаю в темных подземельях, не вижу дневного света. Никто обо мне не знает. Я и есть призрак, — ответил мужчина. Он поднял руку, чтобы коснуться её щеки, но девушка лишь рефлекторно попятилась назад. Вновь острие боли ударило его по сердцу.       — Мисако, будь со мной, — он упал к её ногам. — Я обеспечу тебе счастливую жизнь. Буду с тобой в горе и в радости.       — Я… — голос девушки дрожал от неожиданного предложение незнакомца. — Я даже не знаю тебя.       — Нет, знаешь. Я и есть те письма, я есть тот таинственный голос в темноте. Этого разве не хватает? Неужели я хуже него?       — Не в этом дело…       — Гармадон.       — Не в этом дело, Гармадон. У меня ощущение, будто я тебя знаю, но в тоже время ты мне полностью незнаком. Я не знаю, как ты выглядишь, не знаю твоих взглядов. Откройся, хоть в чем-то, — девушка резко сорвала с него маску, после чего раздался крик. Гармадон выхватил из её ослабших рук маску.       — На этом всё, — приобнял её Ву, утвердительно завершив беседу. Мужчина надел свою маску обратно, вставая с колен.       — Ну, хотя бы раз в жизни ты можешь послушать своего старшего брата, Ву?! — холодно ответил Гармадон.       — Брата? Вы братья? — удивилась Мисако, отпрянув назад от обеих парней. — Ты не говорил, что у тебя есть брат.       Красные глаза Гармадон воспылали огнем злобы с новой силой. Он сжал кулаки и тяжело вздохнул. В нем боролись две стороны: чёрное ядовитое сердце и остатки человечности и отголоски прежней братской любви. Зло всегда брало вверх над ним, как бы он не пытался вести с ней внутреннюю войну, отстаивая моральные и этические ценности. И кусочек света мог бы внести в его жизни равновесие, но освещал он отнюдь не темные воды души Гармадона.       — Если я жил в эти годы в подвале отцовского храма, это не значит, что меня вообще не существует. Знаешь ли, —проговорил он.       — Не я отрицал твоего существования, Гармадон. Я пытался смириться с твоим тяжёлым нравом. Ты сам отталкивал нас, — тяжело вздохнул Ву, пытаясь раскаяться, но это не помогало Гармадону многого лет назад, а теперь уж и подавно.       — Ты прав. Не тебя ведь закрыли от мира. Не о тебе беспокоились, когда знали, что я могу стать сущим злом, концом этого мира. Но ты решил не говорить обо мне, — заключил мужчина.       — Ты сам ушел отсюда несколько лет назад и вернулся, даже не сообщив об этом, — ткнул на него блондин.       — Чтобы это изменило? Ты дал бы мне комнату наверху, не стыдился бы такого брата, зная его репутацию. Смог бы вытащить из меня весь яд Поглотителя? — тихий голос набирал обороты, перерастая в крик.       — Я бы попытался! Не моя вина, что ты слишком обижен на этот мир за своё уродство.       Возможно, именно слово «уродство» вывело из себя Гармадон, когда он набросился на своего брата. Руки горели фиолетовым огнём. Он уловил лишь мимолётный крик девушки, когда они вместе с Ву разнесли стену в зале, оказавшись во внутреннем дворике. Боль, пронзившая бок и ребра, притупляли ту, что била в грудь и в висок, разжигала костры злобы и ненависти. Не было никакой стены человечности, не было прежней любви к брату. Лишь неистовая ярость и зов крови.       Кашляя и тяжело дыша, они оба поднялись с земли, встав напротив друг друга. При падении маска раскололась пополам. Никто не желал нападать друг на друга первым. Оба держались на расстоянии. Ву больше оборонялся, чем нападал в отличие от своего брата, что вновь ринулся на него пару минут спустя.       Сила Гармадона питалась его злобой и болью, усиливая его. Им правила слепая ревность. Он бил, наносил удары, не глядя, прорываясь через оборону брата. Казалось, не было конца его желанию крови. Ву значительно ослаб, был на грани смерти и жизни, никто которую мог оборвать мужчина одним ударом.       Гармадон замедлился, заметив напуганный взгляд брата и безысходность, с которой он смиренно закрыл глаза. Тут же перед ним возникала хрупкое тело девушки, накрывшая с собой Ву. Лорд отступил назад. Девушка смотрела на него тем же испуганным взглядом, как недавно, но в них также читалось одно простое слово: монстр.       — Это уже грань, — запыхавшись произнес он. — Я не могу убить вас обоих. Никого убить. Во мне ещё есть остатки прежней человечности.       Мисако села рядом с Ву, помогая ему приподняться. Она смотрела на Гармадона, что рухнул на руины зала. Он шмыгнул, не смея смотреть на пару.       — Уходите уже, — слабо протянул он.       — Спасибо, — слабо улыбнулась девушка и, закинув одну руку Ву себе на плечо, повела его из храма. Она посмотрела на одинокого монстра в последний раз перед тем, как закрылись ворота.       Он вернулся в свою комнату в подвале и рухнул на стул, бросив маску на кровать.       Он разнес всё в этой комнате. Шкафы, ящики кровать. Забился в самом темном уголе, где ему было самое место.       — Я создан лишь разрушать. Я само порождение хаоса и разрушения, — безысходными прозвучали эти слова в пустотой и полуразрушенной комнате с разбитыми зеркалами. Тихий вой пронзил горячий воздух, слезы стекали по черным щекам. Слезы — слабость. А он слаб. — Разрушения не создаёт, разрушение ничего не даёт…