Пролог
12 апреля 2026 г., 12:20
Вокруг была кромешная тьма. Она душила, подчиняла, словно насмехалась над бедным парнем. Призраки прошлого ни на миг не покидали его, не желая оставить в покое. Удушающая тьма сгущала краски, не давая и намёка на малейший луч солнца.
— Эй!
Тишину разрезал чей-то крик. Повернувшись на звук, кареглазый увидел кадры из своего прошлого.
Компания подростков расшумелась не на шутку. Кто-то стоял в стороне и тихонько хихикал, кто-то рьяно спорил, размахивая руками. Картинка сменилась — и вот он уже в гуще толпы. Все собрались вокруг молодого паренька, который пытался спрятаться от стаи падальщиков.
К нему подошёл высокий блондин. Присев на корточки, он указательным пальцем заставил кареглазого поднять голову и посмотреть на себя.
— Ах-ха-ха, ну что за урод... — выкрикнул кто-то из толпы, но тут же осёкся под презрительным взглядом серых глаз блондина.
Вернув внимание к пареньку, уже успевшему пустить слезу, блондин растянул губы в зверином оскале. Он приблизился к своей жертве непозволительно близко и, облизав пересохшие от волнения губы, томно продолжил:
— Бедняжка Чон... словно овечка среди волков. Неужели не понял, что тебя обманули?
Отстранившись от уха кареглазого, он показал клыки во всей красе.
И снова тьма.
Уж лучше она, чем видеть ненавистное лицо. Тишину нарушали только смех и слова — оскорбительные, унизительные слова, от которых сердце бедного парня сжималось в агонии. Они оставили глубокие шрамы, которые не заживут никогда. Но даже этого им было мало. Они преследовали его — и во снах, и наяву.
Всё начиналось с безобидных подножек. Потом пошли листовки: какая-то шлюха прыгала на мужике, а вместо её лица было наклеено фото Чона. А на выпускном они решили сделать ему «подарок». Затащили в кладовку перед самой церемонией... и жёстко изнасиловали.
Всё это Чон видел каждую ночь. Словно бесконечный сериал, кошмар становился всё красочнее, всё реалистичнее, добивая последние капли рассудка.
— Ты жалок... в попытках цепляться за меня.
Столь знакомый голос заставил парня разрыдаться в голос.
Подняв глаза, он увидел лицо, скрытое блондинистой чёлкой так, что виден был только ужасающий оскал. Да ему и не хотелось видеть его глаза. Кареглазый и так прекрасно их помнил: сухие, серые, всегда смотрящие на него с холодом и отвращением. В них читался один и тот же немой вопрос: «Почему?.. Почему именно я?». Будто кареглазый знал ответ. Но ответа не было.
— Лучше бы ты тогда сдох.
Рука блондина, нависшего над сидящим парнишкой, с силой сдавила его плечо. Если прислушаться, можно было услышать хруст костей, которые под напором не могли больше выполнять своих функций и просто решили сдаться. Сдаться — прямо как их владелец.
— Почему ты никак не можешь умереть?!
Блондин сорвался на крик, больше похожий на рычание дикого зверя.
Кареглазого начали душить. Сначала он не сопротивлялся. Лишь когда в лёгких почти не осталось спасительного кислорода, парнишка ужаснулся и попытался вырваться.
Царящую тишину в комнате разорвал глухой удар, за которым последовали стоны вперемешку с хрипами. Чон резко принял упор лёжа и настороженно осмотрелся.
Комнату уже наполнил свет первых лучей солнца. Стены вместо обоев покрывали рисунки. Шкаф был изрисован какими-то символами. Рабочий стол постигла та же участь, что и стены. И кровать — та самая, с которой только что свалился Чонгук.
Поднявшись на ноги, он хотел пойти посмотреть время, но потерпел неудачу. Запнувшись об одеяло и пару вещей, он со звоном приложился носом об пол.
Выпутавшись из кучи одежды, кареглазый наконец увидел время на телефоне.
Четыре, мать его, утра.
Четыре утра — время, когда мир принадлежит только призракам и тем, кто не может спать. Чонгук относился ко второй категории. После падения с кровати и короткой битвы с одеялом, которую он с треском проиграл, кареглазый поплёлся на кухню. Босые ноги бесшумно ступали по холодному полу. Проходя мимо стены, он машинально провёл по ней пальцами. Шершавые линии под подушечками — рисунки, которые он создавал в полубреду, просыпаясь от кошмаров. Он не помнил, как их рисовал. Не помнил, зачем. Просто в какой-то момент понял, что если не выплеснуть эту черноту из головы на бумагу или стену — она сожрёт его изнутри. Чайник закипел с тихим щелчком. Чонгук насыпал растворимый кофе в кружку, залил кипятком и уставился в окно. Сеул просыпался медленно, неохотно. Как и он сам. Сегодня ему исполнялось двадцать. Он не чувствовал праздника. Только усталость. Кружка опустела незаметно. Чонгук вернулся в спальню и сел за письменный стол — единственное место в квартире, где ещё оставался хоть какой-то порядок. Пальцы сами потянулись к скетчбуку. Карандаш лёг в руку привычно, как продолжение собственного тела. Он начал рисовать. Линии рождались сами собой — острые, ломаные, перетекающие в плавные дуги. Чонгук не думал о том, что рисует. Он просто позволял руке двигаться. Перед глазами всё ещё стояло лицо из сна — блондинистая чёлка, скрывающая серые глаза, полные отвращения. Оскал, больше похожий на волчий, чем на человеческий. Карандаш надавил сильнее, оставляя глубокую борозду на бумаге. Линии сплетались в фигуру — человек на коленях, а над ним некто, чьё лицо скрыто тенями. Чонгук смотрел на рисунок и не узнавал в нём себя. Вернее, узнавал, но отказывался признавать. Он резко захлопнул скетчбук и отбросил карандаш. Тот покатился по столу и упал на пол с тихим стуком. Часы показывали семь. Сборы были механическими, лишёнными мысли. Чёрные джинсы, серая толстовка, круглые очки с фиолетовой оправой. Он нацепил их на нос скорее как щит, чем как аксессуар. За стёклами мир казался чуть более плоским, чуть менее реальным. Так было легче. Рука сама потянулась к тумбочке у кровати. Пузырёк с таблетками. Три штуки на ладонь, в рот, запить остатками остывшего кофе. Горько. Привычно. Чонгук захлопнул входную дверь и вышел в мир, который не ждал его и не замечал.***
Улица встретила его серым небом и запахом выхлопных газов. Сеул жил своей жизнью — спешащие куда-то люди, гудящие машины, обрывки чужих разговоров. Чонгук нырнул в этот поток и растворился в нём, становясь невидимым. Он научился этому давно. Идти так, чтобы не задевать чужие плечи. Смотреть в пол или в телефон, чтобы не встречаться взглядами. Дышать ровно, чтобы не привлекать внимания. Искусство быть тенью среди живых. Автобус подошёл через семь минут. Чонгук сел у окна, прижался виском к холодному стеклу и закрыл глаза. За окном проплывали серые коробки зданий, неоновые вывески, деревья с пожухлой листвой. Город был красив по-своему, но Чонгук разучился видеть красоту. Он думал о маме. Сегодня он обещал зайти к ней после пар. Они не виделись почти две недели — она звонила каждый вечер, но он всегда находил причину отложить встречу. Не потому что не хотел её видеть. Наоборот. Просто каждый раз, глядя в её глаза, он видел в них отражение собственной боли. А видеть, как мать страдает из-за него, было невыносимо.— Следующая остановка — Университетский квартал.
Чонгук открыл глаза и вышел в проход. Университет встретил его гулом голосов и чужим смехом. Студенты собирались в стайки у входа, обсуждая что-то своё — пары, преподавателей, планы на вечер. Чонгук натянул капюшон пониже и быстрым шагом направился к боковому входу. Он давно выучил маршрут, где меньше всего людей. Чёрная лестница между корпусами — почти всегда пустая, пахнет сыростью и старыми книгами. Длинный коридор у старого крыла, где располагались аудитории для лекций по истории искусства. Здесь редко кто ходил, разве что такие же одиночки, как он сам. Чонгук уже взялся за ручку двери, когда за спиной раздался знакомый голос. — Чон-иии! Он замер. Не оборачиваясь, узнал эти шаги — быстрые, энергичные, с лёгкой подпрыжкой. Хосок. — Ты чего трубку не берёшь? Я тебе с утра звоню! Чонгук медленно повернулся. Перед ним стоял запыхавшийся, но сияющий Хосок. Его друг был полной его противоположностью — яркая оранжевая футболка, взлохмаченные волосы, улыбка на пол-лица. Солнечный зайчик в мрачном подземелье. — Был занят, — буркнул Чонгук, отводя взгляд. — Занят он... — Хосок закатил глаза, но улыбка стала только шире. Он шагнул ближе и легонько пихнул Чонгука в плечо. — С днём рождения, придурок. Чонгук замер. Он не говорил Хосоку про день рождения. Тот сам где-то раскопал эту информацию ещё на первом курсе — кажется, увидел дату в документах, когда они вместе заполняли какие-то бумажки для деканата. И с тех пор каждый год пытался устроить «праздник». Чонгук каждый год отказывался. — Спасибо, — тихо сказал он. — И это всё? «Спасибо»? — Хосок всплеснул руками драматично, как актёр в плохом театре. — Чон Чонгук, тебе двадцать! Два-дцать! Это рубеж! Это новая глава! Это надо отметить! — Я к маме еду после пар, — отрезал Чонгук и потянул ручку двери. — А после мамы? — После мамы я домой. Дверь открылась, и Чонгук шагнул в аудиторию. Хосок не последовал за ним — у них были разные потоки. Но прежде чем дверь закрылась, Чонгук услышал тихое: — Ну Чон-а-а... пожалуйста... Он не обернулся. Лекция по истории искусства тянулась бесконечно. Профессор Кан — пожилой мужчина с вечно недовольным лицом — монотонно вещал о корейской пейзажной живописи эпохи Чосон. Его голос сливался в белый шум, убаюкивал, усыплял. Чонгук сидел на задней парте, у окна. Перед ним лежал раскрытый скетчбук. Он не слушал лекцию — его рука снова двигалась сама по себе, выводя странные символы. Ломаные линии складывались в нечто похожее на глаз с крыльями. Потом в спираль, пронзённую клинком. Потом в круг, внутри которого горел огонь. Он не замечал, что грифель карандаша иногда вспыхивал едва заметным золотым светом. Студент, сидевший через проход, случайно бросил взгляд на его скетчбук и быстро отвернулся. Что-то в этих рисунках вызывало безотчётную тревогу. Хотелось смотреть и одновременно отвести взгляд. Чонгук ничего этого не замечал. Он был далеко — в мире линий и теней, где боль обретала форму и становилась чуть более выносимой. После лекции он собрал вещи быстрее всех. Первым вышел из аудитории, первым свернул в пустой коридор, первым добрался до выхода. Он не хотел ни с кем сталкиваться. Не хотел случайных взглядов, неловких кивков, фальшивых улыбок. Но Хосок ждал его у выхода из корпуса. — Перерыв между парами! — объявил он с таким видом, будто сообщал о выигрыше в лотерею. — Идём в кафетерий, я угощаю! — Я не голоден. — А я голоден! И мне скучно одному! Чонгук вздохнул. Спорить с Хосоком было бесполезно — тот обладал сверхъестественной способностью продавливать любую оборону. Не силой, но настойчивостью. Он был как вода, которая точит камень — медленно, неумолимо, капля за каплей. — Ладно. Только кофе. — Кофе и пирожное! У тебя день рождения, забыл? — Хосок... — Кофе и пирожное. И точка. В кафетерии было шумно и людно. Чонгук сжался, втянул голову в плечи, стараясь занимать как можно меньше места. Хосок, заметив это, взял его под локоть и уверенно повёл к столику в самом углу — тому самому, где меньше всего света и больше всего расстояния до других людей. Он знал. Он всегда знал, что нужно Чонгуку, даже когда тот сам не говорил. — Сиди, я принесу. Хосок исчез в толпе, а Чонгук остался один. Он смотрел в стол, изучая царапины на пластиковой поверхности. Кто-то вырезал сердце с инициалами. Кто-то написал «Ким — дурак». Следы чужих жизней, чужих эмоций. Безопасные, потому что не касались его. Хосок вернулся с подносом: два стакана американо и пирожное с кремом, в которое была воткнута маленькая свечка. Он не стал её зажигать — знал, что Чонгук не любит лишнего внимания. Просто поставил пирожное перед ним и сел напротив. — Загадай желание. Мысленно. Свечку можешь не задувать, просто представь. Чонгук посмотрел на пирожное. Потом на Хосока. Тот улыбался — мягко, без обычного наигранного энтузиазма. По-настоящему. — Какое желание? — тихо спросил Чонгук. — Любое. Хочешь — чтобы кошмары кончились. Хочешь — чтобы завтра был хороший день. Хочешь — чтобы я наконец заткнулся и перестал тебя доставать. Хотя последнее, боюсь, не сбудется. Уголок губ Чонгука дрогнул. Почти улыбка. Почти. Он закрыл глаза. Всего на пару секунд. И загадал желание — самое простое, самое глупое, самое невозможное.«Пусть сегодня что-нибудь изменится».
— Всё, — сказал он, открывая глаза. — Отлично! — Хосок подвинул к нему пирожное. — Ешь. И кофе пей. А потом у нас ещё одна лекция, и ты свободен. Чонгук откусил кусочек. Крем был приторно-сладким, но он не стал жаловаться. Вторая лекция прошла как в тумане. Чонгук механически записывал что-то в тетрадь, не вникая в смысл. Мысли крутились вокруг предстоящей встречи с мамой. Что она хотела сказать? Почему её голос дрожал, когда она звонила вчера? И почему Хосок сегодня такой настойчивый? Он бросил взгляд в другой конец аудитории, где сидел друг. Хосок не записывал лекцию — он рисовал в телефоне какие-то схемы, то и дело поглядывая на Чонгука. Заметил его взгляд, подмигнул и показал большой палец. Чонгук отвернулся. В груди что-то странно потеплело. После пар Хосок снова материализовался рядом, будто телепортировался. — К маме? — К маме. Хосок вздохнул, но улыбка с его лица никуда не делась. — Ладно. Не буду мешать семейным посиделкам. Но учти — я ещё вернусь к теме твоего дня рождения. Это не конец разговора, Чон Чонгук. Он хлопнул друга по плечу и, прежде чем Чонгук успел возразить, растворился в толпе студентов. Только яркая оранжевая футболка мелькнула в дверях и исчезла. Чонгук остался один. В груди шевельнулось странное чувство — не то облегчение, не то разочарование. Хосок был единственным, рядом с кем он мог позволить себе быть... не таким напряжённым. Но сегодня ему действительно хотелось побыть только с мамой. Услышать то, что она так долго не решалась сказать. Он поправил лямку рюкзака и направился к автобусной остановке.***
Осенний ветер трепал волосы и забирался под толстовку, заставляя ёжиться. Чонгук стоял на остановке, глядя на дорогу, по которой с шумом проносились машины. Рядом переминались с ноги на ногу другие люди — уставшие после работы, погружённые в свои мысли. Он был среди них, но не с ними. Как всегда. Автобус подошёл с опозданием в десять минут. Чонгук сел у окна, прижался виском к холодному стеклу и закрыл глаза. За окном проплывал вечерний Сеул — неоновые вывески, спешащие куда-то прохожие, первые зажжённые фонари. Город готовился к ночной жизни, до которой Чонгуку не было никакого дела. Он думал о мамином голосе вчера по телефону. Она сказала, что хочет поговорить о чём-то важном. О том, что давно должна была рассказать. И в её голосе было что-то... странное. Не только грусть. Страх. Чонгук не помнил, чтобы мама когда-нибудь боялась. Она всегда была его опорой — тихой, но несгибаемой. Когда он просыпался с криком посреди ночи, она была рядом. Когда он не мог заставить себя выйти из дома, она приезжала и сидела с ним в тишине, просто держа за руку. Когда он плакал, уткнувшись ей в плечо, она гладила его по голове и шептала: «Всё пройдёт, сынок. Всё пройдёт». И он верил ей. Потому что больше верить было некому. Автобус дёрнулся и остановился. Чонгук открыл глаза. Его остановка. Дом, где жила мама, был старым, но уютным. Пятиэтажка из красного кирпича, с облупившейся местами штукатуркой и деревянными рамами. Чонгук вырос здесь. Каждая трещина на стенах, каждая ступенька в подъезде были ему знакомы до боли. Он поднялся на третий этаж, достал ключи — у него всегда были свои — но передумал и нажал на звонок. Хотелось, чтобы она открыла сама. Дверь распахнулась почти сразу. Мама стояла на пороге — в домашнем халате, с забранными в небрежный пучок волосами, из которого выбилось несколько серебрящихся прядей. Она похудела с их последней встречи, заметил Чонгук. Или ему просто казалось. — С днём рождения, сынок, — её голос дрогнул, а глаза заблестели. Она шагнула вперёд и обняла его — крепко, тепло, по-родному. Чонгук замер на секунду, а потом уткнулся носом в её плечо и вдохнул знакомый запах. Лаванда и что-то ещё, неуловимое. Запах дома. — Спасибо, мам. Они стояли так, наверное, целую вечность. А может, всего пару секунд. Время в маминых объятиях текло иначе. — Проходи, — она наконец отстранилась и вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Я твой любимый кимчи-ччиге приготовила. И пирог испекла. С яблоками, как ты любишь. Чонгук разулся и прошёл на кухню. Там всё было как всегда — старенький стол, застеленный клетчатой скатертью, герань на подоконнике, магнитики на холодильнике, привезённые из редких поездок. Только теперь он заметил, что на столе стояли две тарелки, а не одна. И два прибора. Словно она ждала, что он придёт не один. — Ты ждала кого-то ещё? — спросил он, садясь. — Просто надеялась, — мягко улыбнулась Джослин и села напротив. — Может, Хосок зайдёт. Или... кто-то ещё. Чонгук промолчал. Кому ещё заходить? У него не было никого, кроме мамы и Хосока. Они ели молча. Чонгук медленно пережёвывал кимчи-ччиге, чувствуя, как тепло разливается по телу. Мамина еда всегда была особенной — она не просто насыщала, она лечила. Может быть, поэтому он так редко приезжал в последнее время. Боялся, что даже эта магия перестанет работать. Джослин смотрела на него, подперев щёку рукой. В её глазах читалось столько всего, что Чонгуку становилось не по себе. Любовь. Грусть. Страх. И что-то ещё, чему он не мог подобрать названия. — Чонгук-а, — начала она, и её пальцы нервно сжали край скатерти. Он поднял глаза. — Я давно хотела тебе рассказать... о твоём отце. Ложка замерла на полпути ко рту. — О моём отце? Чонгук мало знал о своём отце. Мама никогда о нём не говорила, а он не спрашивал — боялся причинить боль. В детстве он иногда представлял, что отец был героем, который погиб, спасая кого-то. Или путешественником, который уехал в далёкие страны и однажды вернётся с подарками. Глупые детские фантазии. Повзрослев, он перестал думать об этом. У него была мама. Этого было достаточно. — Не совсем об отце, — Джослин запнулась. — О тебе. О том, кто ты на самом деле. Откуда у тебя... это. Она неопределённо повела рукой, и Чонгук не понял, что она имела в виду. Его рисунки? Его кошмары? Его странное чувство, будто он не принадлежит этому миру? — Мам, я не... В дверь позвонили. Чонгук вздрогнул. Джослин нахмурилась — она никого не ждала. Звонок повторился — настойчивый, требовательный. А затем из-за двери раздалось приглушённое: — Тётя! Это я, Хосок! Откройте, пожалуйста! У меня важное дело! Чонгук закатил глаза так сильно, что, казалось, они могли остаться на затылке. Джослин тихо рассмеялась, и напряжение, только начавшее сгущаться в воздухе, рассеялось. — Я открою, — сказала она, вставая. Через минуту Хосок уже сидел за столом, уплетал кимчи-ччиге и с энтузиазмом рассказывал Джослин, какая она чудесная женщина и как ей повезло с сыном. Чонгук молча смотрел на эту картину, скрестив руки на груди. — Ты же сказал, что не поедешь, — процедил он. — Я передумал, — без малейшего стыда ответил Хосок и подмигнул Джослин. — Не мог оставить любимую тётю без рецепта моей мамы. Кстати, вот! Он вытащил из кармана помятый листок бумаги и торжественно вручил его Джослин. Та приняла его с тёплой улыбкой. — Спасибо, Хосок. Ты такой заботливый. — Стараюсь! Чонгук только вздохнул. Спорить с Хосоком было бесполезно. И, если честно, он был даже рад, что друг пришёл. С ним мамины глаза становились чуть менее грустными. Да и неловкость, повисшая после её недоговорённых слов, растворилась без следа. Пирог съели быстро. Хосок нахваливал каждую крошку, Джослин смеялась и подкладывала ему добавки. Чонгук сидел, откинувшись на спинку стула, и просто смотрел на них. Со стороны они были похожи на семью — мать, сын и его неугомонный друг, который стал кем-то вроде второго сына. Когда чай был допит, а последний кусок пирога исчез в бездонном желудке Хосока, тот вдруг стал серьёзным. Он откашлялся и посмотрел на Чонгука. — Так. Теперь к делу. — К какому делу? — насторожился Чонгук. — К делу твоего дня рождения, — Хосок повернулся к Джослин. — Тётя, вы же знаете, что вашему сыну сегодня двадцать лет? — Знаю, — кивнула она с улыбкой. — И вы знаете, что он планирует провести этот вечер так же, как проводит все остальные? В своей берлоге, с карандашом в руке, рисуя свои загогулины на стенах? — Эй! — возмутился Чонгук. — А что, я не прав? — Хосок даже не обернулся. — Тётя, это непорядок. Двадцать лет — это рубеж. Это надо отметить. Я предлагаю пойти в клуб. — В клуб? — Джослин перевела взгляд на сына. Чонгук открыл рот, чтобы отказаться, но Хосок его опередил. — Я знаю, что ты сейчас скажешь. «Я не люблю клубы», «Там слишком много людей», «Я лучше домой». Я всё это слышал. Сто раз. Но сегодня, Чон Чонгук, я не приму отказа. — Хосок... — Дай мне закончить, — он поднял руку. — Я не тащу тебя в какой-то дрянной клуб, где играет попса и все трутся друг о друга. Я нашёл место. Называется «Пандора». Тихий, атмосферный, с живой музыкой. Там реально круто. Я был там один раз и сразу подумал о тебе. — Подумал обо мне в клубе? — скептически переспросил Чонгук. — Да. Потому что там темно, уютно и можно сидеть в углу, ни с кем не общаясь. Идеальное место для таких интровертов, как ты. Чонгук хотел возразить, но слова застряли в горле. Хосок действительно старался. Не просто тащил его развлекаться, а нашёл место, где ему могло бы быть комфортно. Это было... трогательно. Джослин молча смотрела на них. В её глазах читалось что-то, чего Чонгук не мог понять. — Сходи, Чонгук-а, — тихо сказала она. Он удивлённо посмотрел на неё. Мама никогда не настаивала на том, чтобы он куда-то ходил. Она всегда уважала его желание быть одному, понимала его без слов. — Тебе нужно... немного отвлечься, — её голос дрогнул. — Я вижу, как тебе тяжело. Каждый день. Ты думаешь, я не замечаю? Замечаю, сынок. И мне больно смотреть, как ты запираешь себя в четырёх стенах. — Мам... — Послушай, — она накрыла его ладонь своей. — Я не говорю, что ты должен стать душой компании. Просто... позволь себе один вечер. Один вечер, когда ты не будешь думать о прошлом. Просто будь. С Хосоком. Он не даст тебя в обиду. Хосок закивал с таким энтузиазмом, что чуть не свалился со стула. Чонгук переводил взгляд с мамы на друга и обратно. Двое людей, которым он доверял больше всего на свете, смотрели на него с такой надеждой, что отказать было невозможно. — Ладно, — выдохнул он. — Один вечер. — YES! — Хосок вскинул руки в победном жесте. — Я знал! Знал, что ты согласишься! — Но если мне не понравится, я уйду, — добавил Чонгук. — Договорились! Уйдём вместе. Я тебя одного не брошу. Джослин улыбнулась, но в её глазах всё ещё таилась та самая невысказанная тревога. Она сжала руку сына чуть крепче. — Чонгук-а. Наш разговор... он подождёт. Но пообещай мне кое-что. — Что? — Приходи ночевать сегодня. Сюда. Не важно, во сколько вы вернётесь из клуба. Просто приходи. Я буду ждать. Чонгук посмотрел в её глаза. В них было столько всего — любовь, страх, мольба. Она знала о его травме всё. Была рядом в самые тёмные дни, держала за руку, когда он просыпался с криком. Она чувствовала его боль как свою. И сейчас она отпускала его — впервые за долгое время. Но просила вернуться. — Хорошо, мам, — тихо сказал он. — Я приду. Джослин выдохнула, будто сбросила тяжёлый груз, и улыбнулась — светло, по-настоящему. — Вот и славно. А теперь идите, пока я не передумала и не оставила вас тут смотреть со мной дорамы до утра. Хосок рассмеялся и встал из-за стола. — Спасибо за ужин, тётя! И за пирог! Я вас обожаю! — Я тебя тоже, Хосок, — она поднялась и обняла его. — Береги моего сына. — Всегда. Чонгук встал последним. Мама подошла к нему, поправила воротник толстовки, заглянула в глаза. — Я люблю тебя, сынок. И что бы ни случилось сегодня... помни об этом. — Я люблю тебя, мам, — ответил он, чувствуя, как к горлу подступает ком. Она поцеловала его в лоб и легонько подтолкнула к двери. — Идите.***
Вечерний воздух был прохладным и влажным. Пахло опавшей листвой и приближающимся дождём. Чонгук стоял у подъезда и смотрел на окна маминой квартиры. Там горел свет. Она стояла у окна и смотрела ему вслед. — Ну что, готов? — Хосок пихнул его локтём. — Нет, — честно ответил Чонгук. — Вот и отлично. Лучшие приключения начинаются именно так. Хосок сверкнул своей фирменной улыбкой и зашагал вперёд, к автобусной остановке. Чонгук бросил последний взгляд на окно, где всё ещё стоял мамин силуэт, и пошёл следом. Он не знал, что этот вечер изменит всё. Не знал, что обратно он вернётся уже другим человеком. Не знал, что «Пандора» — это не просто клуб.Продолжение следует...
