Кусочек счастья

— Ну что ты будешь делать…       Клинт посмотрел на себя в зеркало. Вздохнул. Что делать дальше, как жить дальше, и все такое. Алый омут затягивал, черт побери, затягивал с головой, и оставалось только беспомощно барахтаться в нем.       В кармане джинс — телефон, лживое смс отправлено, отравлена длинная цепь переписки, что длилась годами. И на том конце цепи знают, что в сообщении ложь, но все-таки в ответ: «Береги себя. Люблю».       Как избавиться от желания врезать себе по лицу?       Тем более, что вот оно, в отражении напротив, и даже костяшки чешутся.       Но ведь легче не станет. И уйти поздно, и нельзя — можно — нельзя — нет… — Иди к ней. Ты все равно останешься на ночь.       Там в спальне, на подушке, расплескались темно-алые пряди волос, и Клинту невыносимо хочется зарыться в них, пропускать сквозь пальцы. Пропускать сквозь себя волны магии, тягуче-пьянящей, и забывать обо всем. … ты скоро? — Иду.       Клинт бросает в лицо пригоршню ледяной воды, заставляет себя забыть о телефоне, смс, чувстве вины. Потом, все потом. Сегодня — Ведьма.       …Вдыхать запах ее кожаной байкерской куртки — красной, не черной, чувствовать (что как это назвать) — наэлектризованный ветер, кожа подается под пальцами, заманивая, дразня.       Он бросается в омут.       Помада с горько-сладким вкусом поздней рябины и крови — и на выдохе: — Хочу тебя.       Помада на губах — со вкусом крови. Его или ее? Кровь связала их когда-то, своя, чужая, и в крови и пыли после боя хочется любить друг друга неистово и больно, как в последний раз. — Хочу только тебя, — срывается с ее рябиновых губ, и мужскому самолюбию лучника это льстит. Мой дикий соковийский котенок, ершистый, колючий, закованный в броню из необузданной магии, браслетов и колец на фалангах — мурлычет и раскрывается — неудержимая…       Клинт кусает ее приоткрытые губы. — Моя…       Ванда коротко смеется. Тонкие пальцы рисуют магические знаки на его щеке, шее, груди. В огромных глазах-озёрах плещется алое пламя. Ванда приглушает его, прикрывая веки.       Хочется растянуть секунды бесконечно, и Клинт слушает дождь, шепчущий в окно что-то из Depeche mode. Хочется целовать шрамы на ее руках — девочка, через что тебе пришлось пройти… что-то сжимается внутри от болезненной нежности. Сейчас ничто не говорит об огромной силе, скрытой под тонкой бледной кожей, нежной, фарфоровой, юной. Настолько юной, что становится неловко за свои грубые, покрытые морщинами щеки — по которым скользят ее губы. Пока я с тобой, никто не обидит тебя. Я не стану лгать, ты можешь довериться мне.       Доверься мне, девочка, милая моя. Доверься.       Клинт стягивает с нее свитер, тонкий, черный, цепочка на ее шее путается в ткани, в волосах, Ванда небрежно поправляет, и кулон падает на ее грудь. Клинт ловит его языком, как будто невзначай касаясь сосков.       Ванда тонко шипит. Клинт опускается перед ней на колени, словно преклоняясь перед божеством, но в поцелуях, которыми он осыпает ее живот, почтения не то чтобы мало…       Но ей нравится. …хочу, чтобы ты разделся. Хочу видеть тебя всего. — Я тоже… хочу тебя всю.       Он подхватывает ее на руки, легко, алые волосы вспыхивают темным пламенем, она обжигает его поцелуем… они падают на кровать вместе.       Ванде нравится его тяжесть. Его сильные плечи — да сними ты уже эту чертову футболку — его пряжка на ремне, прижавшаяся к бедру, не защищенному ни короткой юбкой, ни чулками, его горячее дыхание.       Хорошая вещь — юбка. Удобная. Чего не скажешь о джинсах, молнии, ремне… Вот ремень особенно бесит.       Нетерпение Ванды проявляется в нервных алых нитях магии, всплеснувшихся в воздух, и Клинт торопится, как мальчишка. Торопится, горячо, жадно впивается в ее бедра, и — наконец входит в нее, горячую, горящую. Ванда выгибается, подается к нему, ближе, ближе, сплетает ноги у него за спиной. — Ахх… — алое пламя бьется на белом, нелепо-белом белье, Клинт прижимается к ней, пьет ее стоны, стискивает зубы. Дыхание срывается, слишком горячо. Горячо!       Ванда чувствует его в себе — сильно, больно, много — но хочется еще. Пальцы нервно, лихорадочно сплетают алую нить, и она сплетает их обоих — и мир теряется, все плывет, растворяясь в багровой дымке, оставляя их вдвоем в целой вселенной.       Только вдвоем.       Все тает. Тягучими каплями красного вина алая магия течет где-то внутри. Ванда тает под прикосновениями, жадными поцелуями Клинта, хлещет его ритмичным стоном, срывается на крик. — Ванда, — ее имя из его уст, вырывается хрипло и будто подстегивает. …да. да! — Ванда… — жарко, жадно, больно. Теперь его много, слишком много, он в ней, она в нем, уже не разобрать, где чьи обрывки мыслей, стонов, так все смешалось. Пускай… ведь так больше не будет, им нужно сегодня, сейчас, выпить друг друга до капли.       Воздуха больше нет. — Клинт!       Все-таки классно, когда девушка кончает, выкрикивая твое имя, — успевает подумать Бартон, прежде чем накрывает и его — и он как будто перестает существовать. От него остается лишь пышущая жаром оболочка, алые нити, истончившись, исчезают, и он, обессиленный, счастливый, падает рядом с Вандой лицом в подушку — мокрую насквозь. — Клинт… — ее горло вздрагивает. Бартон сжимает ее все еще горячую ладонь — нежно. Роняет легкий поцелуй на ее плечо. — Тсс…       Сейчас хочется каких-то глупых, банальных слов, но их нет. Хочется прижиматься друг к другу, греясь об остатки пробушевавшего пожара — да, только это и остается. — Не засыпай, — просит она. — Нет, что ты, — мягко, успокаивающе. Надежно.       Клинт обнимает Ванду, притиснув к себе, зарывается в волосы лицом. Ей хорошо — сегодня она больше не Ведьма.       Всего лишь девочка, которая хочет любви.