ещё один день?...

дождь скроет твои слёзы, Арсений больше ничего не хочет и ему так вполне комфортно: не жалуется на низкую зарплату, не боится голодать неделями, потому что отдал все деньги за коммуналку, не боится с грязной головой ходить, когда раньше с неуложенными волосами отказывался даже просто за хлебом выйти. Изменилось всё слишком быстро и слишком… Неправильно. Когда Антон просил относиться к вещам проще, он не имел ввиду безразличие. Абсолютное безразличие, которое в скором времени и коснулось его самого: внимания не стало совсем, как и проявления хотя бы капли любви и нежности. Одна щемящая пустота, которая выжгла сначала Попова, а теперь выжгет и Шастуна. Он не хочет умирать! Не хочет, и это уже радует — значит апатия не дошла до этой степени, когда уже жить тоже не хочется. Но и жить он тоже как-то не очень: существовать — да, но жить полной жизнью, есть вкусную еду и заниматься любимым делом с любимым человеком — нет. — Я записал тебя к врачу. — Нервно ковыряясь вилкой в тарелке бормочет Антон, глаза не поднимая, будто боясь отхватить эту дозу холода и темноты из некогда светлых голубых океанов. Там теперь только две прозрачные серые — больше прозрачные — лужи, где на дне плещется планктон. — Я не пойду, зачем оно мне? — Вполне бодро, но до ужаса наигранно показывая недовольство, произносит Арс, режущим слух сиплым голосом. — У меня всё хорошо, солнце, не переживай. Шастун закусывает внутреннюю сторону щеки и бессильно роняет вилку. Удар металла о металл разрушает хрупкую атмосферу уюта и надежды, ударяя битой по макушке. «Всё хорошо». Конечно, всё просто отлично. За окном барабанит унылый питерский дождь, настукивая отвратительную мелодию, которую в приступе нервозности начинает отстукивать Арсений. Просто пиздец, просто пиздец, а не жизнь у них теперь. Шаст пашет на работе, пытаясь какие-то сюрпризы и подарки сделать, чтобы растормошить, Попов улыбается натянуто и целует в щеку, благодаря за поход в развлекательный центр и за моток сладкой ваты. — Пожалуйста. — Да ну не пойду, говорю, я не мужик что ли, мне эти твои мозгоправы не нужны. — Подумай обо мне, блять, если тебе так нормально, то мне нет! — Слабо ударив кулаком по столу, парень тяжело дышит и сглатывает сердце в горле. — Успокойся. — Я спокоен, как никогда! — Резко вскакивая с месте, Антон отодвигает тарелку и со вселенским грохотом толкает табуретку под стол. — У меня всё просто замечательно! душ скроет наши позы; Продрав глаза от шороха рядом с собой, Арсений оборачивается и дрожит весь немного устало, без особого энтузиазма. — Мне стало холодно. — Надел бы толстовку. Если бы Антон был совой, он бы сейчас закатил глаза на 360 градусов, потому что никакой романтики в отношениях больше не осталось — даже душ совместный кажется просто экономией воды и денег. — Я хотел к тебе. Попов лениво поворачивает голову и горячими губами целует в висок, вздыхая тяжело. Если бы вы могли слышать эту интонацию! Словами не говорит, но тело и душа уже кричат, что внутри — пусто. Так пусто, что слышно собственное дыхание и редкие удары бесчувственного сердца, превратившееся в гранит, блять, какой-то. И, по сути-то, ему сказать нечего больше. Арсению вообще уже сказать нечего, как и Шастуну. Вроде любят друг друга до дрожи в коленках всё еще, и надолго расставаться кажется пыткой, но… Не так, как раньше. Больше привычка и устаканившийся образ жизни, который менять не хочет ни один из них. дашь с кровью — мне похуй, на эстетику  — Мне больно! — Шастун тянет себя за волосы, утыкаясь лицом в подушку и скулит едва слышно, хныкая. — Арс! У Попова уже раж какой-то: он только сильнее вдалбливается, не останавливаясь, прижимается ближе, сжимая пальцы на бедрах с такой силой, что, кажется, сейчас высечет искры от трения. — Отпусти меня! — Парень срывается на крик, вжимаясь в кровать всем телом и старается не двигаться, напрягая все мышцы, что еще могут шевелиться. — Ты же сам просил никогда тебя не отпускать. кровь скроет Contex с анестетиком. — А сейчас я прошу чтобы ты отпустил! В горле ком из слез, а глаза уже не видят ровным счетом ничего сквозь соленую пелену, которую он так усиленно пытается стереть большими пальцами. Никакой любви, никакой нежности: чистое удовлетворение инстинктов и желания трахаться. я вставлю и представлю как будто бы это был наш первый раз. — Помнишь, как тогда? — Подползая к свернутому комку, Попов убирает прилипшую прядь со лба и улыбается — по привычке, потому что так он когда-то делал, а не потому, что хочется. Антон чувствует, кажется, что тоже больше ничего не хочется. Не целоваться, не кричать за грубость, ссориться, не смотреть на звезды и вспоминать, как любил. Ничего больше не хочется. Даже умирать как-то лень. смотри, даже ебучий торшер погас только для нас! С хлопком бьётся лампочка в коридоре и становится совсем темно: люстра не рабочая в их комнате, никто ее и не чинил никогда, собственно. — Зачем ты… Просто зачем? — Не знаю. — Арсений жмет плечами, крутанув колесико на зажигалке и пачкая пальцы в чёрных крошках-блестках. — Захотел. — Ты урод. — А теперь ты такой же, как и я. Тоже урод.