worse than nicotine

Мангака, облокотившись на перила, стоит на крыльце собственного дома, затягиваясь сигаретой. Так сложилось, что на протяжении всей жизни Кишибе Рохан всегда отрицал свои чувства во избежание разочарований, боли и прочих побочных эффектов от несчастливой любви. Увлеченный с детства одним рисованием, он старался обходить любовь стороной. Влюблённости, безусловно, были. Детские, подростковые, в старшей школе. Когда в свои шестнадцать Рохан дебютировал со своей первой мангой, на него сразу посыпалось внимание почти всего женского окружения; признания в любви, предложения встречаться и любые намёки на какие-либо отношения. Всё это, конечно, было проигнорировано. Отношений у Кишибе никогда не было. Были лишь его работы, натуры и редкие партнёры. Последние и вовсе всегда для опыта, нежели собственного удовлетворения. Художник думает, что не способен любить души людей. Он может любить их тела, черты лица, но не душу. Табак вперемешку с ментолом в очередной раз обжигает горло, проникая в лёгкие. Никотин приятно оседает внутри, принося такую нужную дозу спокойствия нервно крутящему в пальцах сигарету Рохану. Мужчина думал избиваться от вредной привычки, но бросать курить как-то не хочется. Он курит не слишком часто, растягивая пачку почти на месяц. В конце концов, когда у тебя есть сигареты, не нужны даже люди. Рохан сам себе твердит, что ему не нужны ни отношения, ни любовь. Отрицать всегда проще, чем позволять человеку влезть в твою душу, чем налаживать отношения, чем подстраиваться под других людей и менять себя ради них. Бред собачий. Пусть этим страдают безмозглые идиоты, а Рохан не такой. Он, привыкший к одиночеству, сидит в своём пустом замке, где, кроме него и его работ, нет ни души. А потом, в один момент, в его жизнь неожиданно ворвался шестнадцатилетний школьник с бредовой причёской, сильным характером и красивыми до одурения глазами, после которых все плотно выстроенные принципы Рохана эпично разваливаются. Джоске ужасно бесит и так же сильно привлекает, хоть убейся. Хочется зажать парня у стены, искусать до крови чужие губы, зацеловать безумно красивое лицо. Завалить на постель, изучить все тело, каждую его частичку от кончиков волос до пят. У Рохана ноги подкашиваются, когда он представляет оттраханного Джоске, потерявшего счёт количеству оргазмов. Потом завернуть мальчишку в одеяло, посадить рядом с собой на диван и долго целоваться за просмотром комедии. Рисовать Джоске, смотреть на Джоске, целовать Джоске, иметь Джоске. Хочется до одурения, чтобы Хигашиката принадлежал только ему и никому больше. Но мужчина себе запрещает. Художник приказывает себе не думать об этом, но Хигашиката настолько наглый, что и дальше продолжает обживаться в чужой голове. – Блядский Джоске… – бесконечно холодные кончики пальцев зарываются в уложенные волосы мангаки, растрёпывая их. Кишибе прекрасно видит влюблённые взгляды в свою сторону, слышит тихие, пропитанные печалью вздохи, отчётливо ощущает, как Джоске вздрагивает от неожиданных прикосновений, но делать с этим ничего не собирается. Пусть они оба и мучаются, Рохан на это не подписывался, даже если образ парня заседает в голове мангаки все сильнее с каждым днём. Деятель искусства успел слегка замёрзнуть – уже не лето, а он вышел в одних штанах и топе. Он делает последнюю затяжку, тушит бычок о перила и направляется в дом нарисовать новую главу «Розово–Чёрного Мальчика», выводя пером рисунок на фрейме, чернилами образуя жизнь на бумаге, – другой мир, другая история, в которых Кишибе может позволить себе спрятаться от своего собственного мира и осточертевших мыслей, – и подрочить на шестнадцатилетнего школьника. "Может, все же стоит пригласить его на чай?"