Так бывает

      Правда в том, что большинство представляет себе любовь – как со страниц книг.             Чистое, хрустальное чувство.             Светлое и трепетное.             Даже если не нежное, а страстное, а его постижение связано с трудностями.       Все трудности преодолеваются. В финале героев ожидают счастливый конец, запах благовоний и красные одежды.       Очень мало людей, которые захотели бы читать другую историю о любви.

***

      На самом деле… уже почти не болит. Проходит слишком быстро. Тот, кто сказал, что если повторить что-то много-много раз, то это действие станет неосознанным, не ошибся. Правда, Се Лянь не уверен, что тот человек подразумевал под своими словами и боль. Но в самом конце, когда горло уже сорвано и перерезано, действительно приходят отрешенность и безотчетность. Почти легкость. Жаркое пламя на коже совсем не ощущается, и чей-то чужой плач – словно во сне.       Зато ледяные прикосновения ко лбу – кажется, Се Лянь только на мгновение успел прикрыть глаза – чувствуются очень хорошо. Пальцы проходятся нежно-нежно по воспаленной коже, гладят осторожно-осторожно по лбу и горлу, которое мокрое и заливает глотку железом.       В зыбком полумраке улыбающаяся сторона маски скрыта, и можно подумать, будто Безликий действительно плачет по нему.       – Ваше Высочество, до чего же они вас довели. Мне так грустно.       Се Лянь сводит брови – едва заметно, слишком много усилий требуется для этого – и прикрывает глаза.       – Заткнись.       И подается навстречу пальцам молчаливо, желая прижать этот холод ближе и ни о чем не думать. Се Лянь хочет поверить на миг, что кто-то и правда по нему плачет.       Он не замечает, когда горло успевает исцелиться.

***

      На восстановление от таких ран у самого Се Ляня ушло бы несколько лет. Под чуткой «заботой» Безликого уходит два месяца. Они так и остаются в заброшенном храме, алтарь тщательно очищен от крови и сажи, а обгоревшие кости убраны. Се Лянь лежит на алтаре на боку, без выражения следя за тем, как фигура в белом стирает все следы случившегося здесь.             Его Высочество наследный принц не сопротивляется ничуть.             Его Высочество наследный принц не злится и не ненавидит.             Его Высочества наследного принца уже очень давно нет.

Он просто очень долго не хотел этого признавать.

      Безликий Бай мурлыкает под нос незатейливый мотив и выглядит так, словно ничего страшного не случилось. Он заботится о Се Ляне, пока тот восстанавливает тело: труднее всего приходится с тем, во что превратились ребра и грудная клетка в целом. Ненавязчиво делится духовной энергией: прикасается к открытым ранам мимолетно, проявляя должную осторожность. Не это ли зовется «заботой»? Заплетает ему волосы и кормит с «ложечки».       – Как тебя зовут? – Се Лянь не оглядывается и не мешает, пока его мокрые волосы расчесывают и избавляют от узелков. Он пытается расслабить сведенные мышцы ног и спины, потому что первая «прогулка» на своих ногах – до мелкого ручья в лесу за храмом, – кажется, отнимает все накопленные силы.       – Вашему Высочеству, наконец-то, стало любопытно? Усян. Можете не стесняться звать. Я разрешаю, – интонации в голосе мягкие и почти легкомысленные, что сразу становится ясно, что вовсе не «любопытно» и не «стесняться». Никто очень давно не спрашивал.       Прозвище «Безликий» не получают просто так.       Се Лянь не отвечает.       Он в самом деле не злится и не ненавидит. Когда Се Лянь открывает глаза на следующее утро после того, как его сердце – и не только сердце, удары «не туда по ошибке» быстро смешиваются с «да, я промахнулся намеренно» – пронзают более сотни раз, Се Лянь другой. А может, просто, наконец, освобождается от остатков прошлого, о которые уже, цепляясь, содрал себе все ногти, и любой ответственности вообще. Не обижен. Ни на людей, ни на Бая. Тот просто показал ему правду. Его Высочество наследный принц видел мир через цветные стеклышки и в перевернутом отражении, как крепость из дерева и камня; действительно считал, что одного желания достаточно, чтобы добиться невозможного, что нет таких ситуаций, из которых нельзя найти выход. Верил. Правда верил. Искренне и всем сердцем.       «Его» мир оказался сделан из листков сусального золота. Они разлетелись от дуновения ветра и растоптались под небрежной ногой. Наивным был? Ну, что теперь поделаешь? Се Лянь ведь никогда не любил горькое. Очень свойственно детям, да?       А забота Бая такая отвратительно-нежная, что Се Ляню его жалко.       Жалость – это то, что он к нему испытывает.       Когда Се Лянь впервые вновь встает на ноги, то бьет Безликого в лицо, не задумываясь, особо не целясь и даже не рассчитывая попасть. Поэтому и не расстраивается. Удар достигает цели, но слабый: задевает маску на чужом лице, только удерживающие ее нити слишком крепкие, а пальцы дрожат даже от малейшего движения. Бай едва ли замечает удар, а ладонь Се Ляня саднит.       – Что же вы, Ваше Высочество, совсем себя не бережете, – журит и смеется почти ненасмешливо, словно и правда с заботой, берет его ладонь в свои и гладит по усыпанной мелкими царапинами коже – поверхность алтаря оказалась не такой гладкой, как на вид – и стертым кончикам пальцев с обломанными ногтями.       «Жалкое зрелище», – думает Се Лянь почти со странным равнодушием. С этим ударом он оставляет свое «детство» позади. И больше не пытается ударить. И ему действительно становится легче.       А Безликий… его уход за ранами принца очень умелый. Точные и выверенные жесты. Как вправить кости, как соединить ткани, как удобно устроить тело, чтобы не тревожить еще заживающие места. Се Лянь следит за каждым действием, не отрывая пристального взгляда. Мысль отдает горечью под языком и смутной догадкой. Се Лянь даже открывает рот, но потом заставляет себя закрыть, проглатывает и старается отбросить, но та оседает тяжестью под ребрами.       – Ваше Высочество ненавидит меня, м? – Бай опускается на алтарь рядом и помогает Се Ляню сесть. Тут же возле бедра – чаша с рисовым отваром. Бай берет ее в руки и чуть наклоняет, чтобы принцу было удобнее. – Но кто виноват в случившемся? Разве Ваше Высочество не остерегали? «Лучше попытаться и не суметь, чем не попробовать и жалеть всю жизнь», да? А кто же потом соберет вас? Н-и-к-т-о, – полная злого веселья усмешка, на свету – только улыбающаяся сторона маски.       «Тебе… правда так грустно?».       Се Лянь смотрит на него пристально-пристально сквозь поднимающийся над чашей пар, словно через завесу из тонкой прозрачной ткани. Он смотрит на него и думает, что Белое Бедствие одинок уже очень давно. И это одиночество свело его с ума. Мир такое делает с людьми. Бывает. Его тоже это ждет?       А рисовый отвар приятно-горячий и приправлен чуть специями. Только недавно приготовленный. Се Лянь послушно припадает губами к краю и пьет.       – Вкусно, – вместо ответа.       А потом он залечивает оставшиеся раны, все так же лежа на алтаре и проводя день за днем, пока в мыслях… пусто. Пока человек, который уничтожил его «мир», играется с его волосами и оправляет одежду. И уже насильно вливает внутрь духовную энергию, когда Се Лянь прекращает восстанавливать тело сам, желая оставить шрамы. Прижимает лицом к алтарю и упирается ладонью в спину, давя между лопаток, оглаживая позвонки через одежду настойчиво-ощутимо. А у его духовной энергии привкус знойный, а не холодный, как вечернее солнце в августе, едва ощутимый, но знакомый… знакомый…       Эту мысль Се Лянь тоже заставляет себя проглотить.

***

      Корзина падает на землю и раскрывается. Ярко-алые, как цветы мака, яблоки рассыпаются по земле, и одно останавливается, ударившись о ногу в белом сапоге. Се Лянь поднимает его, пару мгновений задумчиво рассматривая со всех сторон, а потом наклоняется и помогает неудачно споткнувшемуся мужчине подняться на ноги.       – Ох, даоджан, спасибо-спасибо, – довольно пожилой уже, хотя сразу так и не скажешь, но морщины на лице и руках выдают, человек тут же рассыпается в благодарностях, принимая руку. Он бросает быстрый взгляд на Се Ляня, отмечая и белые одежды, и темное холодное лезвие за спиной, обернутое тканью, и ярко-красный бумажный зонт в руках, об который со звоном разбиваются прозрачные капли. Выцветший от солнца, но все равно способный сравниться цветом с теми самыми яблоками, которые они в четыре руки быстро собирают с проселочной дороги обратно в корзину. Хотя скорее собирает Се Лянь, потому что больные ноги не позволяют пожилому человеку слишком сильно наклоняться. Мужчина – житель ближайшей деревни – соединяет кое-как порвавшуюся ручку корзины, и Се Лянь чуть придерживает, помогая вернуть ее на спину.       – Право слово, благодарю за помощь. И что бы я делал без вас? Разве это не настоящая милость Небес для такого старика, как я? Мне так повезло.       – Не стоит, – улыбка Се Ляня мягкая, почти прозрачная. Мужчина смотрит на нее и думает о том, что ему точно следует как-то отплатить этому молодому человеку за помощь, потому что глаза того не холодные и высокомерные, как у нескольких заклинателей, которых приходилось видеть в деревне раньше: его глаза темные, но больше напоминают ночное беззвездное небо в теплую летнюю ночь. К сожалению, мужчине нечего особо предложить. – Не стоит, – мягко, но твердо повторяет Се Лянь, качая головой. – Лучше не задерживайтесь в пути. Если дождь пойдет сильнее, то дорогу совсем размоет. И… советую этому почтенному человеку обойти лес стороной. Говорят, там сейчас неспокойно. Несколько человек пропали.       – Хэ-эй, просто старые деревенские байки, – мужчина смеется по-старчески снисходительно и машет рукой. – Знаю я, кто разносит эти слухи. Этим дряхлым старикам собственная тень кажется страшной. А пропавшие – это потому что забрели, дороги не зная. Сколько уже таких находили? Дорога через лес – самая короткая в город, – он бьет коротко себя в грудь. – А уж этот старик ее знает, – и, продолжая добродушно посмеиваться под нос, прощается.       Се Лянь улыбается вежливо и кланяется. Убирает подаренные яблоки в рукав и тоже продолжает путь. Земля влажная и расплывается под ногами, дождь срывается со свинцовых облаков то часто-часто, звеня монетками, то тяжело и размеренно, словно сам не знает, разгораться ему или заканчиваться. Се Лянь сворачивает с основной дороги на более неприметную тропинку – от нее до его дома ближе всего – и оборачивается через плечо. Пожилого мужчины уже и след простыл. Среди деревьев в лесной чаще и света десятка фонаря не удалось бы разглядеть, только едва слышный вой – в ушах.       – Яогуай*, – раздается внезапно сбоку. Се Лянь тут же поворачивает голову. – Надо же. Признаться честно, очень давно их не встречал, – фигура в белом траурном наряде наигранно-задумчиво подносит руку к подбородку, поддерживая ее под локоть, и постукивает по нему кончиком пальца. – Этот человек точно обречен. Ваше Высочество, не хотите помочь? Может, даже еще не слишком поздно, – даже скрытая маской, улыбка этого человека «повисает» в воздухе очень явственно.       – Я его предупредил, – Се Лянь пожимает плечами и вздыхает коротко, прежде чем уголки губ подрагивают сами собой в намеке на улыбку. – Ты вернулся, – не вопрос. – Разобрался, наконец, со всеми делами?       Безликий тут же теряет всякий интерес к лесу и поселившейся в ней сущности, убирая руку от лица и обходя Се Ляня по кругу, прежде чем остановиться в шаге, заложив руки за спину и склонив голову к плечу.       – И Вашему Высочеству даже неинтересно, где я пропадал? Не спросите? Разве это не невежливо? Я опечален, – в этом жесте небрежность и легкомысленность мешаются с преувеличенной невинностью. Как и в словах.       Се Лянь вновь вздыхает, потирая точку между бровями, бросает последний взгляд на лес, а потом вновь возвращается к ходьбе. О чем все это было? Ах да, он выходил в город, чтобы купить кое-что из вещей и еды.       – Нет, неинтересно, – Се Лянь рассеянно проверяет покупки в рукаве, словно чтобы убедиться, что в самом деле ничего не забыл, хотя уже давно покинул город. – Вернулся, что еще нужно? Пойдем. Я как раз собирался приготовить ужин.       Со «случая» в заброшенном храме прошло уже… да очень много прошло. Около восьмисот лет? Се Лянь не может сказать точно, да и не считает. Как-то так получается, что Безликий – единственный, кто в итоге остается рядом с ним. Или точнее: Се Лянь бродит по миру сам по себе, Бай Усян часто с ним, но часто и пропадает на недели или месяцы, у него ведь много «дел». Се Лянь не расстраивается – может, только места в доме слишком много для одного, ему кажется, – он принимает его назад, просто принимает. И не боится. Ни капли. Хотя иногда тому и удается задеть его воспоминаниями о прошлом или еще чем, но редко. Бай от этого расстраивается и злится, а Се Лянь смотрит на него неотрывно-неотрывно с каким-то сочувствием и пониманием. И, кажется, выводит из себя еще сильнее. В их странных «отношениях» непонятно, кто кого ломает больше.             Се Лянь действительно «разочаровал» ожидания всех, кого смог.             Се Лянь думает, что любовь не такая, как ее описывают в книгах. И это очень похоже на реальный мир. Тот тоже оказался не таким, каким Се Лянь его себе представлял.

«Бывает. Что теперь с этим поделаешь».

      Ладонь Се Ляня ловят у самого подхода к дому – маленькому и покосившемуся, но Его Высочество наследный принц все равно не рассчитывает задерживаться в нем слишком надолго. К этому моменту дождь все-таки прекращается, зонт складывается с тихим шорохом, осыпая руки брызгами, словно мелким стеклянным бисером. На спутнике Се Ляня ни капли и без зонта. Белый цвет яркий, что глаза слепит.       Бай смотрит на него через прорези в маске и тянет за рукав настойчиво, другой рукой приподнимая край так, что становится видно лишь тонкую линию челюсти и губы. Но Се Лянь все равно прикрывает глаза. Он действительно не хочет знать.       Уста соединяются, поцелуй невесомый – едва соприкасаются губы. У Се Ляня они мягкие, у Бая – сухие и холодные, но согреваются очень быстро. Не исполненный нежности или страсти. Скорее полный тягучей тоски многих дней ожидания, приветственный.       Ресницы Се Ляня подрагивают, когда он отрывается и отворачивается.       – Дождь может вернуться в любой момент. Лучше зайти внутрь, – тянет руку, но мягко, не для того, чтобы вытянуть рукав из хватки, а просто – за собой. Се Лянь действительно голоден и немного замерз. Внутри намного теплее. И места как раз для двоих…       – Может, лучше я приготовлю ужин? – медленно проводя большим пальцем по губам и вновь деланно-наивно. Скрытое ехидство в голосе и самодовольство – ничем не вытравить из чужого характера.       Се Лянь улыбается так же невинно:       – Нет.       – …

***

      Хотя иногда ему немного жаль. Когда он смотрит на руки, на которых – красная нить. Когда-то она связывала его с кем-то, но оборвалась слишком давно, тогда же и став видимой. Потому что связывала с ним, как с определенным человеком. Наверное, Се Лянь просто перестал быть «этим человеком», поэтому она и оборвалась.       Он складывает руки в короткой молитве никому и мысленно просит, чтобы так оно и было. Потому что ему не хочется извиняться еще и за это. Если никогда не было возможности узнать, то и жалеть не о чем.       Се Лянь ходит с бумажным зонтом, потому что тот навевает ностальгию и странное умиротворение. Сейчас, когда он вспоминает прошлое, то перед глазами – только ярко-алый зонт на земле и светлый дождливый день. Остальное почти стерлось из памяти и не болит.       Се Лянь любит белые цветы. А еще у него часто во время дождей болят горло и нога. Фантомная боль – напоминание о старых, давно заживших ранах. Но все в порядке. Он чувствует себя спокойным и очень-очень легким. У него нет сожалений.       «Как получилось, что вы оказались вместе?» В книгах такой вопрос обязательно раз или два задают хотя бы одному из героев. В жизни, в принципе, тоже, но ответить на него сложнее.             Одни отвечают: «Это была любовь с первого взгляда».             Другие: «Этот человек поразил меня своими поступками».             Се Лянь смотрит несколько мгновений, не моргая, а потом делает вдох и запрокидывает голову, глядя совсем не в небо, а скорее сквозь него: «Так получилось. Просто так иногда случается в жизни».