Демон

      — Почему ты избегаешь меня? Я же не демон!       — Лучше бы ты им был!       Она бежит по крышам так, точно все призраки ада разом пустились в погоню за ней. Подпрыгнув, рассекает ледяной зимний воздух. Скользит по скату старой крыши, почти лежа, сметая рядом снег заледеневшей ладонью. И вот зеленая рука в обрезанной перчатке сжимает ее пальцы. Призрак только один. Но он страшен до того, что сердце испуганно застывает в ее груди. Вид его — жуткий вид. Особенно глаза. Голубые, мерцающие в темноте, как тот самый лед. Лед, схвативший водную гладь озера в Центральном парке. Лед, так точно и так честно отражающий ее саму. Она с силой вырывает свою руку из цепких теплых пальцев. Прыжок — и снова так одинока в застывшем дыхании зимы.       — Остановись!       — Ни за что!       — Остановись, прошу!       Он настигает ее раз за разом. Где бы она не была, куда бы ни бежала, где бы ни скрывалась. Он ловит ее взгляд, мелькающий в безжалостном лезвии еще не обагренных кровью катан. Сжимает ее руки в опасный, но почти нежный захват. Держит ее предплечья в несуществующем приеме, не способном удержать и котенка, и шепчет едва слышно в самый висок: «Не поранься!» Не поранься… Как будто она ребенок в песочнице, ухвативший кусок битого стекла. Его ровное спокойствие доводит до белого каления не только вспыльчивого, крикливого Рафаэля. Его забота вынуждает спасаться не только взбалмошного, непоседливого Микеланджело. Его доброта приводит в замешательство не только рационального, хладнокровного Донателло. Он — наказание, которое воительница неизвестно чем заслужила.       — Ты уже выбилась из сил, постой! Я хочу поговорить! Я не причиню тебе зла!       Она только криво усмехается застывшими от холода губами, взмывает в черную воздушную мглу между переулками. Самое страшное зло, какое мог, он уже причинил. Заставил забыть о долге, совести, чести. О правилах и запретах. Даже наедине с собой: на жесткой лежанке казармы, в горячем пару банных комнат, в пресном вкусе риса на языке, — она больше не одна. Мысли ее спутанные, вредные, ядовитые, разъедают ее душу. И лицо — некрасивое, страшное лицо — рисуется с каждый днем все отчетливее. Она проваливается в стылую льдистость его глаз, руками, губами растапливая этот лед. И, спохватившись, бледнеет от ужаса и стыда.       — Ты не можешь убегать от меня постоянно!       Она могла бы, если бы ей было, куда бежать. Если бы только отыскалось место, где она смогла бы излечиться. Если бы нашлись руки, нежностью сравнившиеся с этими жесткими пальцами. Если бы в уши ее влился чужой голос, заставивший забыть тихий грудной шепот, касавшийся ее щеки. Если бы была сила, способная вырвать из памяти, из мыслей, из сердца — запретное. Но такой силы не существовало, и демон — ее призрачный демон — неотступно следовал за ней. Сейчас как никогда во плоти. Ее неназванный, тайный защитник. Ее самый злейший враг. Ее кошмар, который она могла бы рассечь остротой своего ниндзято. Кошмар, от которого она никогда уже не сумеет избавиться. За который со смиренной готовностью, без страха и без сомнения отдаст собственную жизнь.       — Ты не будешь… преследовать… меня вечно…       Шепчет как заклинание, точно зная, что звук ее голоса донесся до него сквозь ночь. Но в этом мире колдовства не существует, и мантра не работает. Особенно сейчас, когда его дыхание так близко. Когда пьянящая мощь позволяет ему сделать всего один прыжок, чтобы настигнуть ее. Но разум, его сильный, правильный разум не позволяет ему этого прыжка. И напрасно ей рисуются во сне его объятия, закрывающие ее, как дитя, от всего мира. Он никогда не обнимет ее, потому что знает, как для них правильно. Как для нее будет правильно. Отец никогда не представлял для нее правильного пути, даже когда думал иначе. А это странное существо, ворвавшееся в самую ее душу, перевернувшее все вверх дном, все еще блюдет странный, необъяснимый порядок реальности.       — Ты поскользнешься!       Она уже поскользнулась. В ту самую ночь, когда должна была разбиться, сорвавшись с оледеневшего соборного хребта. И когда рука в окровавленных, грязных бинтах ухватила ее запястье. Ухватила, несмотря на сюко, которые вонзились в его тело уже против ее воли. И выдернула вверх, куда-то во мрак ночи, прочь от смерти. Прочь от жизни. Выгоняя ее прочь из собственного тела, которое с тех пор отказывалось повиноваться голосу здравого смысла. Тогда впервые она посмотрела в его лицо так, как если бы не было кругом визжащего металлом боя. Как если бы не было глубокой, безымянной, чужой ненависти между ними. Как если бы остались в этом мире только они одни. И почувствовала всей кожей едва слышное: «Береги себя». Беречь… он попросил ее себя беречь. С тайным, корыстным желанием. Сберечь ради него, чтобы смотреть. Чтобы слышать. Чтобы знать, что она никогда ему не достанется.       У нее нет больше сил. Остановившись на самом краю крыши, она глотает ледяной воздух, чувствуя, как он жжет горло, как усталой болью стягиваются ребра. Рядом возникает громадный силуэт, заслонивший для нее город, крыши, землю и даже самое небо.       — Оставь мне хоть что-нибудь, — опуская усталую голову на его грудь, она закрывает глаза. Всего мгновение ощущает щекой холодные бамбуковые палочки. Смешная самодельная броня, такая ненадежная, такая игрушечная по сравнению с этими жесткими, костяными пластинами, которыми одарила его природа. Ей бы на сердце — такие пластины. Но вот они снова далеко, предательская даль в нескольких сантиметрах. Да, оказывается, так тоже бывает. Взгляд, внимательный, жаждущий, пытает ее тишиной. И, как будто отыскав ответ на незаданный вопрос, гаснет. Лицо его становится строгим, отчужденным, а тело (произвольно или нет?) отдаляется еще на шаг. Один шаг, равный тысяче… И голос, холодный, как эта зима, звучит равнодушно.       — Я оставлю. Оставлю тебе твою гордость.       Демона поглощает ночь. Она растворяет его в себе неслышно, незаметно. И должны бы проступить кругом дома и огни, крыши и улицы, машины и люди. Но ничего нет. Только дрожат в ее глазах разноцветные пятна. Она никого не плачет. Слезы стынут на влажных ресницах, не пролившись. Ничто не может длиться вечно, и когда-нибудь придется сразиться с демонами и одержать победу — им обоим. А после они проснутся в другом мире. В мире зеленого чая и белых рисинок на ладони. В мире роняющей на воду лепестки сакуры и бумажных фонариков в ветвях сада. В мире, где она с тихой улыбкой по-детски наивно попросит его поменяться. Заберет холод его непроницаемых глаз, отдавая ему свою гордость.