Сказка про своенравного графа и чистого сердцем художника

Не так давно Чанёль занял место своего отца и стал правителем целого графства, давно гремящего величием на все земли Восточной долины. Первые пару месяцев незаметно тонут в рутинной работе над порядком и укреплением статуса, так что вскоре многие вельможи стали стремиться заполучить поддержку или хотя бы договориться о мире с именитым лордом. Все же лучший способ не лишиться земель и остаться при власти это держать людей в страхе, так считает Пак, в очередной раз надменно глядя на приклоняющего перед ним колено побежденного. Да, при отце была отличная армия и ресурсы, но старик был слишком мягкотелым, настало время сыну показать себя. Такой же день, как и сотни других до этого, очередной наивный представитель знати решил откупиться от лорда под видом подарков к получению Чаном высокого титула. Настроения устраивать массовые бедствия жителям соседних городов не было, так что на переговорах он великодушно согласился быть «друзьями», не скрывая, что делает сильную поблажку, всего лишь за горы драгоценностей, не особо симпатичных девиц и одного художника, чьи работы были достаточно известны. Даже у Ёля парочку было развешано по поместью, но об этом позже. В обмен на подношения было дано обязательство не конфликтовать с соседним графством, конечно же, если оно в свою очередь обещает тоже самое и не будет доставлять проблем. Что ж, дела молодого Господина шли как нельзя кстати, несколькими днями позже был устроен небольшой пир в знак заключения мирного договора. Угрюмое настроение, что было обусловлено долгой серостью неба, быстро стало радостным и веселым, за это отдельное спасибо вину. Вот только соседский граф переборщил с количеством выпитого: вскоре стал вести себя буйно, навязываться Чану и выливать на него всё своё негодование жизнью старика, чуть ли, не плачась в плечо. Потому-то Пак не так много времени провел на этом вечере, сразу же отправляясь в спальню. С утра Чанёль решает ознакомиться со своим именитым «подарком». Да, он часто получал людей в дар, но отхватить художника было отрадно. Обладатель каштановых волос и темно-шоколадного взгляда оказывается в музыкальном зале и задумчиво хмурится при виде миниатюрной фигуры у большого высокого окна. Он был наслышан о миловидности парня, лично встретиться с ним так и не доводилось, но буквально при первой возможности вместо того, чтобы рассматривать лицо и изучить личность юноши, как только незнакомец оборачивается, то взгляд цепляется за перебинтованные руки. Мгновенная вспышка гнева, граф быстро преодолевает расстояние между ними, с огнем всматриваясь в глаза напротив: — Это какая-то шутка? Бэкхён не из тех, кто бунтует на городской площади с табличками «мы тоже люди». Он обычный смирившийся со своим происхождением крепостной, которому вот уже двадцать лет как краска въелась буквально под кожу. Засыпая с осевшим в легких запахом масла, каждое утро открывает глаза лишь ради того, чтобы держать в руках кисть. Светло-русые волосы, слегка худоватые от недоедания щеки, почти всегда измазанные, и спокойный медово-карий взгляд, загорающийся лишь в часы работы над своими творениями. Таков Бён Бэкхён с самого своего рождения. Графское поместье, к счастью, было приятного содержания, а вечно перебинтованные руки так и чесались внести в уже имеющийся декор свою лепту, но спустя каких-то несколько часов пребывания в доме, и он нарывается на раскрытие своего несовершенства в виде частично изуродованных юношеских рук. Объяснить бы, что не по его вине они такие, да кто поймет… — Это какая-то шутка? — от столь надменного и пугающего своей суровостью выражения лица у Бэкхёна даже пересохло в горле на нервной почве. — Н-нет… Вы не так все поняли. — Юноша опускает взгляд на свои ладони и досадно поджимает губы. — Это лишь временные т… — ему и секунды не дают чтобы объясниться. — Мне обещали мастера своего дела, а я получил человека, который не сможет даже кормить свиней. — У младшего язык отнялся, он и сказать ничего не мог, лишь продолжал стоять в ступоре, ощущая противное чувство своей ничтожности. — Предложение мирного пакта Господину Квону явно было поспешным. Надеюсь хотя бы работу маляра сможешь выполнять, иначе какой толк твоего существования в стенах моего дома, — последнее, что слышит любитель прекрасного перед тем как Пак поворачивается к нему своей широкой спиной, исчезая в проходе. Недовольство нового хозяина, суетливость служанок и Бэкхён очень скоро оказывается сослан в богом забытую библиотеку самого дальнего крыла поместья.

«Будешь маляром.»

Светловолосый вздрагивает от закравшегося в его голову грозного голоса и озадаченно чешет затылок. К его вниманию были представлены всего лишь пару ведер сомнительного качества краски, в том числе то, что он успел прихватить из прошлого дома, дряхлая лестница, отнюдь не внушающая доверия, и небольшой набор жутковатых кистей, которыми до этого, судя по всему, то ли подметали полы, то ли пытали людей. Сам Бэкхён наверное и смирился бы с тем, что в первый же день уже успел рассердить молодого графа, если бы не пугающий факт того, что пообещал сделать бывший хозяин с семьей придворного лакея, если «Господин Пак выдаст хоть малейшее недовольство по поводу твоей персоны». — Достаточно просто удивить, так ведь… — тихо шепчет себе под нос светловолосый, придвигая крепкую, как весенний лед, лестницу к одной из стен помещения, потолок которого представлял из себя многоугольник в виде невысокого купола с широкими окнами. Вечно бегущее время скоропостижно переваливает за полночь, в перебинтованной руке таится скользящая по потолку кисть, выписывая полную луну, что давно уже окружили сотни ярких звезд. Бэкхён не думает о сне не потому что не хочет, просто до прихода властителя здешних земель остается всего ничего. Граф с утренним обходом поместья обязательно должен будет увидеть работу художника, кхм, маляра, и отозвать все недовольства в сторону его бывшего хозяина. Да, этот парнишка уверен в своих силах и потому даже рассвет встречает в обнимку с ящичком его любимых красок. Яркие оранжевые лучи постепенно подбираются к стенам здания, освещая ближайшую из сторон библиотеки, и парень упоённый собственным творением усаживается на пол возле одного из книжных стеллажей, утирая нос худым запястьем измазанной руки. Для Бёна наступает долгожданное утро, но в стенах этой библиотеки теперь всегда будет вечная пленительная звездная ночь. Сегодня Пак лег спать довольно поздно. Добравшись до спальни, мужчина замечает в окне дальнее крыло поместья, рядом с которым была расположена библиотека, из-за всё еще горящего света и чуть усмехается. Горе-художник пытается реабилитироваться? А толку? Новые полотна, что зарождали в Чане интерес к личности автора, теперь не достижимы. Придется довольствоваться лишь тем, что есть в его коллекции. От этих мыслей молодой Господин ещё больше раздражается и быстрее добирается до кровати, гоня прочь раздумья о маляре. Жаль утро наступает слишком быстро, хотя оно и не удивительно. Надо было спать, а не устраивать игры разума под полной луной. Бегающие вокруг услужливые горничные, завтрак в виде излюбленного сорта черного чая с бергамотом и на широкие плечи падает пиджак из темного сукна. Мужчина покидает спальню, почему-то первым делом глядя в окно, чтобы проверить не горит ли свет в библиотеке. Но какой смысл? На дворе белый день. Мысленно раздражаясь своей задумчивости и радуясь, что никто из слуг не умеет читать мысли, мужчина, как и всегда, начинает обход поместья. Можете считать, что у Чанёля пунктик, называйте его педантом и трудоголиком, помешанным на пунктуальности, но в его доме всё обязано работать, как часы. После посещения кухни мужчина как-то спешно направляется в дальнее крыло поместья, выходит на улицу и очень вскоре оказывается у входа в библиотеку. Любопытство завладело им ещё вчера, долго не давая спать, а утром и вовсе стало причиной раннего подъёма с кровати. Вот и сейчас граф бился в догадках, ему определенно были интересны истинные причины, по которым уроженец соседней провинции не спал всю ночь. Пак резко распахивает тяжелые двери в обитель книг его покойной матери и на секунду замирает. Вновь это непривычное ощущение тепла, щекочущего закаленные под холодную сталь нервы. Мужчина думал, что новых художественных веяний он может и не ждать, но сейчас, окидывая своим типичным оценивающим взглядом преобразившееся меньше чем за сутки помещение, понимает, как сильно заблуждался. Правда, несмотря на фонтан ощущений внутри, внешне граф всё еще сохраняет каменное выражение лица. Шатен недовольно кривит губы, как только замечает остатки краски на одном из подоконников, и тут же переводит взгляд на затаившегося у одного из стеллажей Бэкхёна, который до последнего не знал чего ему ожидать: рокового приговора или долгожданного признания. Секунды замешательства и, чуть понизив голос, будто исключительно ради забавы, Ёль озвучивает свое мнение по поводу увиденного: — Раз маляр решил преобразить это место, хотя было велено лишь освежить стены… — кареглазый усмехается и отводит взгляд на успевшего немного запыхаться помощника, что оказался в библиотеке лишь сейчас, — пусть приберет за собой безобразные последствия своих «хочу». Мужчина немного злится, что погорячился, но, черт возьми, раздражает и то, что крепостной занялся самодеятельностью. Что ж, теперь это его человек, так что может крутить им как вздумается. Делая еще пару шагов в сторону художника, он смотрит сверху вниз, ощущая явную власть над парнишкой, хотя и до этого права старшего были неоспоримы. — Надеюсь, ты, достаточно грамотный, чтобы не только полы драить, но и расставить все книги в алфавитном порядке. — Вроде бы звучит как простая просьба, но издевки в ней было не меньше. Даже советник хотел было что-то сказать, но вовремя замолчал, заметив пристальный взгляд графа на художнике. Его Господин всем своим видом говорил, что понимает, что делает и хочет лишь проучить выскочку в своих владениях. Чан вальяжно разворачивается и с самодовольной ухмылкой покидает библиотеку, чтобы осмотреть оставшуюся часть поместья. День проходит слишком обыденно: решение вопросов, обед, решение вопросов, ужин, вновь решение вопросов. Да, у знати нынче жизнь отсвечивает для всех роскошью лишь в часы пиров, в остальном это горы бестолковых бумаг и пустых разговоров.

«Интересно, лет через 100 будет так же или люди научатся обходиться без этой бессмысленной траты своего драгоценного времени?»

Чтобы разгрузить свой мозг мужчина вновь решает пройтись по своим владениям. Ноги сами тянут в библиотеку, чтобы увидеть, как далеко продвинулся Бён. Чертово любопытство. Пак приходит в себя, уже возле дверей в книжное хранилище, иначе это место пока не назовешь. Всё же граф был вынужден признать, что ему понравилась роспись стен и потолка. Более того, мужчина был впечатлен, что даже с таким скудным запасом красок и кистей, Бэк умудрился создать шедевр. Потому в этот раз, решил, что стоит поощрить крепостного. — Маляр, — громко басит Пак в библиотеке, из-за чего его грубый голос успевает разнестись по всему помещению гулким эхом, — как продвигается твоя работа? Буквально в унисон с властным и неожиданно зазвучавшим голосом, с опозданием в секунду, в стенах книжной обители раздается негромкий грохот. Бэкхён никак не ожидал сейчас визита графа в библиотеку, он в принципе ни к чьему приходу не готовился, ведь не до конца справился с поставленной старшим задачей, находясь на последних буквах алфавита, а потому успешно сваливается с табуретки вместе с горой книжек в руках. Наверное таких счастливчиков как он — один на миллион. В детстве, будучи совсем ребенком, тот много проводил времени в конюшне дядюшки, что тоже прислуживал прошлому хозяину Хена. Этот человек когда-то был богат, но после развода жена лишила его статуса, денег и, забрав детей, уехала. В последствии службы при главном помещике он сдружился с будущим художником и знакомил его с искусством, письмом, языками, наукой. И хоть было всего понемногу, но не в совершенстве, наверное, это и послужило толчком к проявлению главного таланта нынешнего деятеля искусства. — Дядюшка, а почему в этой книжке они так и не остались вместе? Они ведь… любят друг друга. — Потому что такие времена, Бэкхён. Наверное, чтобы это понять судьба и лишила меня возможностей. У богатых на самом деле нет свободы, о которой кричат каждый день крепостные на площадях: у них жизнь по расписанию, друзья за деньги и любовь… по расчёту. Радуйся и гордись кем ты являешься. Вот твоя свобода, парень. Прямо тут… — старший взглядом указывает на незавершенную картину, а после указательным пальцем руки, усеянной от работы мозолями, касается грудной клетки ребенка, достигая самого сердца, — и тут. И только этого у тебя никто и никогда не сможет отнять. Светловолосый впопыхах сгребает книжонки и спешит ко входу, чтобы не оскорбить графа своим неуважением, торопливо поправляет воротник убитой со вчера рубашки и на ходу обувается, все-таки негоже босым представать перед хозяином дома. Но тут взору сурового помещика предстает не менее удивительная чем написанные ранее художником картины, он сам: взъерошенные, торчащие в разные стороны русые волосы, с которыми даже солнечный свет был не прочь сейчас поиграться, танцующие в воздухе пылинки над горящими и переливающимися золотом локонами, давно засохшая краска на помятой, скромной одежде, судя по количеству заплаток давно изношенной, чуть меньше темно-синего пигмента на правой щеке и чуть больше на слегка подрагивающих от волнения руках, что сейчас скромно таились за спиной младшего. Бён стоит слегка опустив голову и отчего-то боится встретиться со вчерашним взглядом разъярённых глаз, когда Господин Пак узнал о состоянии его рук. Воспоминания о порядках прошлого дома были ничуть не лучше, ведь за любым проступком следовало наказание, все-таки политика жестокого обращения по отношению к слугам оставила свой отпечаток на личности тонко чувствующего этот мир своим безгранично чистым сердцем художника, отчего каждую секунду молчание старшего знатно щекотало нервишки. Парню казалось, что еще немного и его растерзают в клочья за один только недостаточно почтительный в своей глубине и кротости кивок: — Простите, я не успел всё закончить к Вашему приходу. Думал, что Вы соблаговолите почтить меня своим присутствием только завтра. Здешние книги оказались безумно интересными и я немного увлекся не только их названиями, но и содержанием… Когда парень, наконец, оказывается перед графом, тот не скрывает своего недовольства чужим внешним видом и мнимым «опозданием», надо же мистеру-суровость по поводу чего-то придраться. Вот только любовь к прекрасному заставляет замереть на месте от захлестнувшего волнением дыхания. Теплый и мягкий свет предсумеречного состояния задерживается в чужой шевелюре, не позволяя отвести взгляда. Вновь внутри то же ощущение, что и от созерцания картин этого самого художника. Чертовы мурашки по всей спине табуном проносятся. И казалось в происходящем задерживается лишь доля секунды, несколько коротких мгновений, но для мужчины время будто остановилось. Он вновь чувствует это тепло и будто в бреду тянет руку из-за спины к этим самым золотистым волосам, но младшему лишь сильнее от этого становится не по себе. Пощечина? Угрозы? Хватания за волосы? Готовый ко всему художник явно уже настроился на худшее, понимая, что поведать о своей отвлечённости было лишним, сожалея о том, что время назад не вернуть, Бэк успевает даже разок прочесть мысленно молитву, правда не до конца, но к его удивлению всё ограничивается однозначным подергиванием воротника измотанной временем рубашки и оценивающим взглядом. Пак вовремя приходит в себя и сурово намекает всем своим видом, что перед парнем стояла задача сконцентрироваться на работе, а не быть раззявой и отвлекаться на чтение. Тяжелый вздох, убирая руку от ткани, что за километр кричала о своей убогой стоимости, и осматриваясь, старший подмечает идеальную расстановку книг на ближайших стеллажах. Не смотря на недовольный графский взгляд от чужого «немного отвлекся» Пак был удивлен, что обычный крепостной не просто знает алфавит, но и умеет читать. Вот только мужчину снова выводила эта самодеятельность, а как же, попробуй угоди этому аристократу. — И где же ты читал? — ах, Чанёль что за каверзные вопросы с угнетающей интонацией в стиле тюремного надзирателя, — Тут и стола-то нет. — У окон или на полу. — Незамедлительно спешит ответить юноша, не желая оскорбить высокопоставленное лицо долгими затяжными фразами. Повторно окидывая взглядом помещение, что раньше было для тогда ещё лишь мальчишки с забавно торчащими ушками единственным укромным уголком в поместье, мужчина подмечает отсутствие даже какого-нибудь дряхлого трехногого табурета, теперь лишь окна, да уродская лестница. А когда-то мать проводила здесь с ним почти все свое время, приучая молодого Господина засыпать с книжкой на руках, будь то странная поза на полу среди кучи одеял или объятья любящего человека. — А почему отец никогда не читает с нами сказки? — ребенок смотрит на усеянный свечами пол и возвращает все свое внимание к матери, немного отвлекаясь на капнувший на пол воск. Детские ноготки осторожно касаются маленькой красной кляксы и тут же отдергивают руку обратно. Горячо лишь первые несколько секунд, пока алая жидкость не застывает на подушечке пальца, после чего обладатель больших шоколадных глаз поспешно пытается убрать ее. — Он в них не верит, Чанни. — Женщина тихонько посмеивается из-за увиденного и осторожно целует чужую ручонку, притягивая мальчика поближе к себе. — Потому-то и считает их бессмысленными. Нельзя серьезно относиться к тому, во что не веришь. Как, например, в дружбу, — она нежно улыбается и оттого голос ее зазвучал еще мягче, — любовь, — длинные пальцы заботливо перебирают слегка вьющиеся каштановые волосы, а сама кареглазая плавно переходит на шепот, — или лунных кроликов… — Кролики! Лунные кролики! Точно-точно, ты же обещала вчера про них рассказать! — непоседливому созданию не терпится услышать от мамы про очередную удивительную историю, разглядывая картинки в книжке. — Кутайся потеплее, радость моя, закрывай глазки и внимательно слушай. — Тихонько приговаривает старшая, целуя свое дитя в макушку. — Давным-давно… Пак делает пару шагов в сторону стеллажей и тянется рукой к ближайшему ряду книг, задумчиво касаясь грубоватыми подушечками пальцев пожелтевших корешков, что успели за эти года поднакопить пыли. В карем омуте читается сожаление о чем-то далёком и неисправимом, но показывать подобные эмоции какому-то крепостному Ёль не спешит, а потому лишь обращает на себя внимание тяжелым вздохом из-за спины и проверяет ещё пару сборников с художественной литературой. Внутреннее «я» так и желает разглядеть хотя бы одну неправильно поставленную рукопись, чтобы проявить свой недовольный тон, но как назло все стоит на своих местах. Бэкхёна же молчание графа немного напрягало, ничуть не хотелось его разочаровывать, а потому златовласка тут же поспешила вслед за мужчиной, когда тот начал удаляться вглубь библиотеки, чтобы не упустить из виду ни одной малейшей детали по замечаниям к своей работе. Достаточно придирчивая осмотрительность Ёля трудов своего подчиненного вызывает у второго лёгкий табун мурашек по всему телу. Хочется быть в глазах этого человека ценным, хочется знать, что действительно чего-то стоишь. — Раз, уж так любишь читать и почти закончил с сортировкой книг, то оборудуй тут место для чтения и письма. Не особо удобно каждый раз ходить от сюда с книгами в противоположное крыло. — Мнение о Бэке меняется в лучшую сторону, так что он поспешил озвучить то, для чего собственно и пришел, совсем не замечая, как тот уже во всю начал строить в мыслях планы о необходимых действиях по отношению к выполнению поставленной задачи. — За успешно проделанную ранее работу можешь попросить, о чем захочешь, но только одну вещь. — Пак больше не смотрит на парня, потому что ему кажется, что он снова потеряется в дорогих его сердцу воспоминаниях о прошлом, что с течением времени стали запретными, а тут появляется какой-то мелкий недо-художник и все портит. Достаточно Бёну было услышать о новом задании, как его творческое сознание улетело в небытие и уже во всю прописывало сценарий ближайших нескольких дней в кропотливой и усердной работе, даже не сумев осознать услышанное сразу. Когда же из-за немного затянувшейся тишины в ушах отчётливо и ясно начинает звучать «можешь попросить», то младший сначала не совсем верит в сказанное, а после буквально начинает светить ярче июльского солнца. Столько радости и счастья сейчас застыло на его лице, что, наверное, остерегающемуся всего теплого и умилительного старшему было бы опасно на такое смотреть. Художник улыбается как-то до безобразия искренне и растерянно, отчего это могло даже чем-то позабавить со стороны. Бэкхён не привык к таким щедростям, ведь его труды редко вознаграждались чем-то кроме обычных его потребностей: еды, крыши над головой, сна, одежды… Сразу же хочется задать максимально глупый вопрос с безумно большими и удивлёнными кукольными глазами «прямо всё-всё, что хочу?», но вместо этого парень лишь сильнее прижимает к груди взятую с полки книгу и скромно произносит: — Если бы Вы позволили мне оставить ту бегающую возле Ваших владений дворняжку себе, я бы был бесконечно благодарен за столь щедрый подарок. Если же моя просьба показалась Вам слишком дерзкой или крайне недопустимой с моей стороны, то прошу заранее принять мои искренние извинения. Младший слегка клонит голову вниз, а после замирает в каком-то ненормальном ожидании. Господин Пак на его памяти первый человек, который по всей видимости хочет вознаградить старания художника, отчего в голове младшего образ грубого и безразличного графа немного оттаивает, минуя знакомую всем толстую корку льда и позволяя увидеть его совершенно с другой стороны. — Значит ли это, что все богатые люди плохие и бездушные? — мальчишка беззаботно сидит на стоге сена и болтает ножками в разные стороны, наблюдая как конюх вычесывает гриву вороного жеребца. — Нет, что ты… Некоторые, даже самые чёрствые, прячут свой свет за строгими фраками и горами бархата. Ты ведь будущий художник, Бэкки. Тебе дано увидеть этот самый свет даже в самом прогнившем человеке на земле, чтобы суметь достать его наружу. — Мужчина улыбается мальцу, даже не замечая как серьезно тот задумался.

«Господин Пак, а есть ли свет внутри Вас…?»

Когда робкий, но приятный, голос крепостного вновь звучит в помещении, кажется, что то, щекотящее самообладание старшего, тепло, успевшее закрасться в сердце пока оно было обезоружено прекрасной картиной созерцаемого, образовало от впечатлений после работ Бёна и его самого неясное двоякое чувство. Оно начало разрастаться и крепко-накрепко селиться в самом сердце, которое Пак все никак не мог взять под контроль, чувствуя с какой тяжестью то принялось саднить, обивая громкие удары. Если так дальше и продолжится, то он прикажет зашить пареньку рот или вернуть обратно, нельзя же вот так просто постоянно навевать одним только своим видом, чего уж там, существованием, ненужные графу воспоминания. Черт, а это только их вторая встреча. Мужчина неожиданно выплывает из омута мыслей, как только слышит совершенно ошеломительно-сногсшибательно-неожиданный, выбивающий почву из-под ног и лишающий бывалой холодности, ответ на ранее заданный вопрос. Смотрит на художника и никак не может понять. Он действительно такой дурак или настолько не корыстолюбивый. Хотя для Чанёля это две стороны одной бедняковой монеты. — Дворняжку? — переспрашивает граф, забыв сменить привычный властный тон и даже чуть немного прокашляться. Этот нищий уроженец холопов и конюшен, властитель корыт и ведер, человек за спиной которого, собственно, меньше, чем ничего, сейчас мог попросить ВСЁ ЧТО УГОДНО, ДА ХОТЬ ПОЛ ЦАРСТВА, но заявил лишь о желании разрешить ему, даже не отдать господскую или купить с рынка самую-самую, а приютить какую-то вшивую ничейную дворняжку, о существовании которой до сегодняшнего дня Чанёль и понятия не имел. В таких случаях, это автор сейчас добавляет от себя по поводу личности Бэкхёна, в современных блокбастерах всегда вписывают красноречивое «Сказочный долбоёб». — Кхм… — вдумчиво, но с уже более весомой нотой сдержанности отзывается старший, все-таки это проблемы парня, а Паку даже на руку, что не придется огребать из-за собственных обещаний, все-таки высокопоставленное лицо и слов на ветер не бросает, оттого имеет своей придирчивостью, но честностью, — Хорошо, можешь оставить её себе, — надо было видеть этот неописуемый восторг в искрящихся глазах напротив, но мужчина столбом стоит у окна, не желая возвращаться к детальному изучению чужой внешности, мало ли какие ещё там истории из жизни вспомнятся, — но имей в виду, что количество продуктов у нас рассчитано лишь на людей, служащих при поместье, так что дополнительного куска хлеба на еще один рот у тебя не появится. Да, в этом весь молодой Господин, снисходительно, но умело дать пощечиной реальности по лицу, ему ничего не стоит. Признаться честно, не очень-то и хотелось быть с этим, достаточно приятным и воспитанным парнишкой, каким-то излишне колким и грубым, но Чанёль не был бы Чанёлем, если б не дарил этому миру в ответ то, что когда-то в свою очередь судьба вонзила ему остриём раскаленного лезвия прямо в спину, уродуя картинку когда-то ещё счастливого детства и превращая ту в кукольный театр, где даже самый близкий и, казалось бы, родной человек оказывается очередной продажной тряпичной дешёвкой. Мысли подобного рода проясняют окончательную трезвость ума, возвращая обратно холодного и своенравного Ёля. — Завтра с утра зайдешь в распорядительный кабинет, мой советник скажет куда ты будешь должен обратиться, чтобы соорудить тут место для чтения. Но… — Пак уже собирался уходить, но ненадолго задерживается в дверном проеме, не соизволив и обернуться, — Помни, что это лишь твоя задача и мои люди слишком заняты, чтобы заниматься помощью тебе. Так что не смей прибегать к рабочей силе других. — Бросает на последок молодой Господин, оставляя после себя абсолютную тишину. С последними словами граф удаляется по личным делам, надеясь, что со спокойной душой сможет возвратиться в покои и чуть позже чудно отужинать, но и тут никакого покоя, собственно, нет. — Господин Пак, я прибыл отчитаться по Вашему распоряжению, касаемо семьи лакея из дома лорда Кв… — Избавь меня от лишней информации. Достаточно тихого «выполнено». — Выполнено, Господин… Как и прошено, всё вып… — Дальнейшие указания узнаешь у Минсока, а теперь ступай. Я хочу отдохнуть. По лицу скользит призрачная улыбка и держится ровно до момента ухода своего подчиненного. Всё получилось, так что теперь он действительно со спокойной душой волен устроить себе небольшой перерыв от придворной суеты.

«И какого черта я вообще творю… Мне будто бы больше заняться нечем.»

Всё же по итогам очередных ночных дебатов с самим собой Пак останавливается на мысли, что сделано всё было не ради какого-то художника, а сугубо из желания отпустить пожилого лакея на заслуженный покой и нанять более молодого, совершенно неважно, что граф забрал того вместе с женой и двумя детьми, всё дело в нехватке кадров, определенно в ней.