птсл

мир огромный открывает двери чистый, добрый — я ему не верю

— я уволился, — буднично так сообщает макки и разбрасывает в прихожей обувь. маттсун не хмурится даже. — причины? — заебало? иссей кивает. для него — довольно весомо. макки садится к нему на диван и кладёт голову на плечо. — третья за полгода, как-то херово это. — ну, ты просто не определился. — так и не определюсь по жизни никогда. — знаешь, ко мне попадают и определившиеся, и нет, — философски замечает матсукава. к нему — в его похоронное бюро. макки закрывает глаза. иссей на всё смотрит через смерть. так кайфово — серьёзно — лишает стольких проблем. “никто не умрёт, если после выпускного мы съедемся”, — деловито предлагает он, пряча дрожащие руки за спиной. “никто не умрёт, если их лучшие друзья уедут дерзить на другом континенте”, — говорит он, а потом они с ханамаки каждый день проверяют, не спалило ли ойкаву и иваизуми солнце над американскими материками. не спалило — и никто даже не умер — но в речи ойкавы мелькают тёплые иностранные слова, а у иваизуми рассказывает байки, что вокруг его соска теперь вытатуирована змея. тоору не подтверждает и не опровергает, но часто краснеет ушами и сваливает всё на то же солнце. и коварно спрашивает, почему маттсун и макки живут вместе, что за пранк. “никто не умрёт, если ты снова поменяешь работу”. это ханамаки слышать приятнее всего. “никто не умрёт, если я буду иногда целовать тебя”. (но макки всё равно умирает. каждый раз. каждый раз.) “никто не умрёт, если мы не проясним, кто мы теперь друг другу”. тут ты прав. захвати домой сигареты. они все такие вокруг взрослые — ханамаки иногда больно думать обо всём. поэтому он много шутит. к счастью, при иссее можно про смерть. тоже много. иногда — даже без шуток. — за суициды не платят, — вздыхает маттсун. ханамаки согласен и вычёркивает петлю из возможных мест работы. и не говорит, что отчасти всем завидует. ну как же — все после выпуска и без внутренних конфликтов что-то нашли. по крайней мере, так кажется со стороны. он ведь не знает, сколько вынашивалась мысль о той или иной работе, сколько вечеров проведено в “а пожалею ли я? а правильно ли я поступаю? кто я вообще?”. он просто видит: ребята как-то свои места в жизни находят. ему места не находится нигде. только на диване — лежать на плече матсукавы, который смотрит какой-то мистический сериал. — может, в актёры податься? — тебе дадут роль камня, и ты с ней не справишься. макки щипает маттсуна за бочок. — чё это не справлюсь? — ты шебутной. — ну да-да, ветер в голове, — вздыхает ханамаки. он не хочет, чтобы их вечера были чем-то серьёзным. он сам не хочет быть чем-то серьёзным. просто иногда прорывается ощущение, что всё-таки это реальная жизнь. он украдкой смотрит на иссея. стал ли он серьёзней? а чёрт его. — а ещё все увидят, каким ты красивеньким стал, да будут за тобой толпы фанаток ходить, мне такое в нашем доме не надо. ханамаки краснеет сразу и со всего — с комплимента и с идеи, что маттсун всё равно будет с ним. и что у них есть дом. вот это взросление, да, это оно? у них отношения — чёрт знает, как назвать, потому что они про это не говорят — запутанно же, клёво, вызывает бессонницу — это по-взрослому? ханамаки просто не знает, где та черта. пока это объясняли, он, наверное, пускал мыльные пузыри на школьной крыше. хотя они все свои прогулы совершали вместе с маттсуном, значит, он тоже прогулял. но откуда-то про взрослую жизнь знает. — ты такой мудрый, — тянет макки. — поделись, что там за дурная блажь в твоей голове. ханамаки показывает язык. давай нам обоим будет сегодня мучительно. — я пару дней отдохну, ок? потом буду искать новую работу. может, снова в раменную вернуться? мне там нравились бесплатные обеды. маттсун лишь кивает. уходит в соседнюю комнату — двуспальная кровать. просто проводить ночи вместе. так взрослые делают? ну или там для взросления обязательно раздеваться? ханамаки знает, что они оба так-то не против, он зна-а-а-ает, причём за двоих, и догадывается, что маттсун знает тоже. они не заходят дальше поцелуев, потому что потом придётся объясняться. а что сказать человеку, которого ты чувствуешь на каком-то вселенском уровне связи? как, может, луна чувствует землю, как комета — свой хвост, как петля — шею самоубийцы, как витражи — взрывную волну. ханамаки засыпает, стоит маттсуну просто лечь рядом. какая взрослая жизнь, боже, ну какая взрослая жизнь, если всё, что ханамаки нужно, — это играть в свободного человека, всегда возвращаясь к одному и тому же иссею. как на первом году старшей. может, он уже тогда повзрослел? они познакомились в старшей, попали в один класс, через пару дней — в один клуб, и уже вечером выбирали в магазине блёстки для кожи, чтобы буквально сиять. сияние — твоё в моих глазах — никуда не девается спустя годы. — боже, маттсун, я осознал страшное, — они завтракают вместе, и хотя ханамаки никуда не надо идти, он всё равно здесь. в дни, когда он не зарабатывает, он занимается домашними делами. — что во время последнего культурного фестиваля, когда ты нарядился в горничную, проиграв мне в “уно”, я мухлевал? — что? нет… подожди, ты шарлатанил?! матсукава прячет ухмылку за чашкой кофе. — ну я был клёвым в юбке, так что ладно-ладно, я прощаю. на пару секунд они предаются воспоминанию. ива-чан и ханамаки были комичным клише пацанов-горничных, и ойкава, который тогда был в другом классе, аж поплыл с язвительного “что-вам-угодно-господин” от хаджиме, а сам иваизуми потом смеялся на кухоньке там хриплым смехом, а ещё у него порвался рукав, когда он демонстрировал свою мужественность, которая никуда не делась из-за платья, — боже, всегда был диким. диким и остался. макки морщится от осознания, что на самом деле никто, может быть, и не повзрослел. просто взрослая дурь в башке и дерзость — это даже сильнее юношеской, потому что теперь есть средства всё это воплотить. и если не получится — ну, жизнь не рушится, это старшую школу ты должен наполнить событиями строго в три года, взрослая жизнь — то однодневка, то вечность — никаких границ. время умирает, нежно целуя взрослых детишек в лоб, и уходит, разрешая им жать кнопку рестарта хоть каждый день. — мы знаем друг друга вечность, вот что я понял, — возвращается ханамаки к своей мысли. — очень хорошо знаем. маттсун ждёт выводов, но макки молчит. — я обдумаю вторую часть позже. матсукава ерошит его волосы. — не загоняйся, если не хочется. — мне хочется, — упрямится ханамаки. — тогда вперёд. загонишься — разгонишься — приходи ко мне на финише. такахиро тянется поцеловать маттсуна в щёку, иссей — поцеловать макки в висок. они целуют друг друга в губы (так нравится больше всего). никакой неловкости. никто не умирает. жизнь, может быть, даже хорошая. и всё же, когда закрывается дверь, ханамаки прячет раскрасневшееся лицо. и не знает, что маттсун, опираясь спиной на дверь, медленно опускается на пол, чтобы спрятать свои красные щёки тоже. ханамаки днём составляет карту магазинов, в которых надо купить товары по акции, и ему вовсе не лень пройти лишние кварталы, если это сэнокомит сотню-другую йен. этот город — сплошное напоминание о том, что было. вот на этих качелях ты встретил свои пятнадцать. вот в этом кафе вы с маттсуном прятались от грозы. вот в этом парке он взял тебя за руку. вот здесь ойкава мрачно сообщил тебе, что, кажется, влюблён в иваизуми. и здесь же через неделю ещё мрачнее — что иваизуми об этом знает уже лет сто. в этом дворе вы как-то с иссеем искали пропавшую кошку. если свернуть за угол и пройти ещё немного, то там будет дом бабушки кётани, которая делает лучшие гёдза. говорит, что из мяса ошалевших якудза, и сама с себя смеётся. если пройти направо, то там будет магазин манги, в котором маттсун с невозмутимым лицом покупал яой. в котором ханамаки спустя несколько лет продавал яой. он бы оттуда не увольнялся, но хозяин решил пристроить внука и мягко намекнул, что макки здесь лишний. город мог бы намекнуть то же самое. он почти не меняется — точнее, то, как он воспринимается, — всё такое же, как в школьные годы, яркое. и нет никакой разницы между прогулами уроков и непоступлением в университет, между обменом формой с маттсуном и шкафом с общей одеждой сейчас, между порывами красить волосы в цветное и порывами сменить работу, между поцелуями на остановке под жутким ливнем и на общей кровати. почти нет разницы между матсукавой, с которым бежишь после тренировки за фруктовым льдом, и матсукавой, на плече которого смотришь западные детективы. у него только шуток про смерть больше. и иногда — ночью шёпотом в спину: — страшно видеть, когда оформляют заявку на похороны человека с фамилией, которая мне знакома. это всегда просто однофамилец, но это — только пока что. тогда ханамаки поворачивается к нему лицом и обнимает крепко-крепко — чтобы было аж физически ощущаемо, что они ещё живы. матсукава немного грузится из-за самоубийц и кодокуши, но в целом смеётся до слёз раз в день точно и смотрит на макки с серьёзной нежностью. ханамаки нужно, чтобы что-то резко его толкнуло — подбросило в воздух, чтобы он с высоты посмотрел на себя и свою жизнь. нужна такая страшная перемена — выбить себя из колеи. посмотреть, к чему он в жизни готов. к чему не готов точно — оставлять маттсуна. но у него, наверное, даже права нет звать с собой. что он скажет? “мы друг без друга так-то смогли бы, но лучше бы нам не” — или что-то ещё более кривое. поэтому ханамаки просто ему сообщит свою шальную мысль. это почти как предложение пропустить свою станцию и проехать чуть дальше, в район, в котором они никогда не были. только теперь ханамаки запрыгнет на поезд один и заставит себя не оборачиваться, а маттсун — он же взрослый, да? — пусть сам решает, ехать с ним в эти загадочные места или нет. не решит же он броситься на рельсы, верно? поэтому ханамаки решительно продолжает свой маршрут. и вечером гуглит вакансии. в токио. у маттсуна выходной — ленивым котом валяется в кровати. — мертвяки так же валяются? — не, они чаще пепел. да и я ж не часто присутствую на самих похоронах и не вожусь с трупами, я больше по оформлению всего, документы там всякие, согласование по времени и месту. — я бы доверил тебе организовать свои похороны. маттсун хватает макки за нос. — я сейчас задохнусь, — смешным голосом сообщает ханамаки. — ага. иссей выглядит недовольным, но всё-таки прекращает. — у меня вообще-то подарок тебе был, — возмущается макки. — ну-ка. — но пока ты подрабатываешь жнецом смерти, никаких тебе радостей. маттсун с абсолютно каменным лицом тянется к ханамаки — и щекотит его. такахиро визжит, потому что боится щекотки до сих пор. — всё-всё, я понял, ты жнец, который пришёл за мной в нашу первую встречу, но не стал меня убивать, потому что тебе прикольно меня мучи-и-ить, только отпусти. — за подарок отпущу. но ханамаки небольно пинается, прекращая щупания. — мне ватари тут подогнал билеты в океанариум. — хочешь шесть часов ехать на машине до канагавы, лишь бы получить что-то халявное? — маттсун уже высчитывает, где найти машину или на каких поездах-самолётах добираться. — не-не, не в свой, у них же сеть, вот филиал открыли в мияги. — о-о, душевно. они собираются туда вечером. в метро маттсун держит такахиро за руку, словно это абсолютно нормально. (но это лучше, чем нормально, и макки смотрит в окно, лишь бы не встречаться с иссеем взглядом. страшно увидеть, что для него это тоже очень хорошо.) ханамаки думает, что это похоже на свидание. — здорово, что у нас наконец-то свидание, — делится матсукава перед входом. макки открывает и закрывает рот — похож на возмущённую рыбу. хорошо хоть маттсун ещё не знает, что на этом свидании такахиро собирается всё разрушить. вечером здесь совсем мало людей, и макки теряется в этих коридорах, и маттсун теряется с ним. — ватари говорил, что у них в канагаве помасштабнее, и я боюсь представить, что там за лабиринт, — вздыхает такахиро. — оп, скамеечка, — маттсун зачем-то ускоряется и садится на скамейку перед аквариумом во всю стену. там медузы, которые подсвечиваются разными цветами. завораживает. ханамаки думает, что тут подходящее место. — слушай. и молчит. маттсун смотрит на него завороженно так, но с тревогой. финишировать к тебе, да? а если у меня и трассы никакой не было, и я вообще никуда не иду, а загоны мои — нескончаемые неполадки на старте? — что-то настолько трагичное? — почему-то шёпотом спрашивает иссей. — я хочу уехать в токио. стекло аквариума могло бы тактично разбиться, чтобы они ловили осколки ладонями и губами, но оно остаётся целым. иссей принимает на себя деловитый вид, словно он оформляет очередные похороны. — когда? надолго? не спрашивает — зачем. чутьём взаимной вселенной чувствует, что такахиро просто хочется что-то поменять. хотя бы адрес. — я не знаю, — ханамаки очень хочет куда-то себя деть. — я поеду после олимпиады, чтобы вся эта движуха утихла, и, возможно, вернусь, возможно, нет. иссей колеблется, но всё же спрашивает: — один? — у тебя есть жизнь здесь. а больше мне никто и не нужен. поэтому… наверное, один, да, вот бы стекло сейчас в горло, чтобы подавило нелепое “поехали со мной”. иссей прижимает ханамаки к себе. знает, что такахиро сейчас готов расплакаться. они сидят так недолго, а потом иссей говорит: — знаешь, в токио тоже умирают люди. макки поднимает голову и не стесняется слёз в уголках глаз. не понимает. — значит, и работа в похоронном бюро найдётся. — ты… хочешь со мной? — если ты меня позовёшь. ханамаки хочет спрятать горячие щёки в ладонях, но маттсун ловит его руки и смотрит внимательно-внимательно. — правда, такахиро, позови меня. как друга, как соседа по комнате, как кого угодно. — позову как мою единственную любовь, — шепчет ханамаки, который хочет очередной момент, когда они могут наконец-то объясниться, обшутить — а получается самая чистая правда. матсукава целует его — и это лучше, чем сотни осколков. — не при рыбах же, — выдыхает ханамаки между поцелуев. — это беспозвоночные. — а мы бессовестные. — не меняемся столько лет. матсукава тянется обниматься — обожает на самом деле обниматься, но обычно только с такахиро. ханамаки уже придумывает в голове десятки формулировок, которыми позовёт иссея к себе. в токио, который может оказаться неплохим, или в сендай, который может поманить обратно, — это ж совершенно неважно, смерть и жизнь везде, а значит, они куда-нибудь впишутся — или не найдут себе места нигде никогда, но в этом тоже будет что-то хорошее. ханамаки видит своё отражение на стекле аквариума — такой то ли взрослый, то ли юный, то ли — а к чёрту тебя, ты просто влюблённый и немножко потерянный. такахиро показывает отражению — и всем своим версиям — средний палец — и нахально улыбается.