Неразлучимые

      А жизнь, оказывается, любит пошутить. Вот только Юнги – не юморист и смеха блятского, долбящего внутри пульсирующей черепной коробки, не разделяет. Ему бы забвение вечное, а не серый убогий мир перед глазами. — Осточертело. — Шипит тихо, с болью зажмуривая покрасневшие от недосыпа глаза. — Блять, да почему?! — Хриплый голос, пропитанный чистой яростью, глухим эхом разносится по пустому переулку, впитываясь мерзким звоном в уши.       Юнги кривится в отвращении, сильно сдавливая ладонями лохматую голову. Он больше ни на что не способен. Беспомощный, жалкий, уставший настолько, что, кажется, даже кости ноют. Хаотичные мысли морально давят, подталкивая на первые нетвердые шаги вдоль знакомой-незнакомой дороги. Мелко подрагивающие руки нащупывают в глубоких карманах штанов мятую пачку сигарет и небольшого металлического дельфина, которого он почти не использовал, но везде таскал с собой, как некий талисман. Зачем тогда дядя подарил 13-летнему пацану зажигалку? Хер его знает, но чудная вещица радовала мальчишеский глаз до поры до времени и только сейчас у воспалённого разума появился вопрос. — Вот же ж блятство. — Поджимает губы в холодной злости, сверля хмурым взглядом выпавшую в городскую грязь сигарету. Последняя.       Юнги не брезгует. Никогда не. Как-то заторможено подбирает её за пыльный фильтр и быстро суёт в рот. Какая теперь к чёрту разница? Ногтем цепляет башку дельфина, надавливая и опуская скрытый механизм чуть ниже и... Ничего. Длинные худые пальцы легко размыкаются, роняя бесполезную вещь на разбитый асфальт. Юнги не спеша идёт дальше, затягивая фантомный дым и успокаивая нервы с мыслями непоследовательным счётом в голове. 1, 16, 37, 23, 88, 12, 5, 23, 23, 23. Стоп, что было 23-го? Такая окликающаяся сознанию цифра, странно.       Мутный взгляд с раздражением бегает по серым тусклым вывескам, неустойчивые ноги спотыкаются на ровном месте, а затяжной вдох отдаётся тупым уколом в груди. Не понимает. Юнги останавливается возле очередной стеклянной витрины, медленно выдыхает, небрежно бросая целую сигарету себе под ноги, и поворачивается к отражению. Горько усмехается уголком сухих губ, делает улыбку шире, чувствуя, как ощутимо натягивается обветренная кожа. В глаза свои чёрные отчаянные заглядывает – не видит там ничего кроме непосильного бремени. Юнги кулаки крепко, насколько может, сжимает, подходит к стеклу почти впритык, подрагивающей рукой замахивается. Бьёт... — Да паскудная ты тварь! — Но лишь во вред себе. Костяшки чернеют, пульсирующая боль волнами разливается. — Чёрт-чёрт-чёрт-чёрт.. — как безумную мантру шепчет, бездумно цепляясь за невыносимо ноющее запястье.       И кто бы обратил внимание на психованного среди улицы, но Юнги давно понял, что остался совершенно один в чёрно-белом унылом городе. Шутка, наказание, ад или что-то там ещё – абсолютно плевать. Факт в том, что Мин – это всё ещё те же мысли, то же тело, те же чувства. Тот же. Он не сбежал, как того сильно хотелось, а загнал себя в ещё более крупную ловушку – один на один с самим собой.       Что-то горячее в контрасте с его ледяной кожей плавно стекает вдоль дрогнувшей щеки, тёмной кляксой опадая на асфальт. Мокрый мрачный круг на несколько долгих минут гипнотизирует поплывшее зрение, пока не растворяется, будто его и не было. Юнги прерывисто выдыхает, резко стирая накопившуюся влагу, встряхивает здоровую руку и, едва передвигая ноги, бредёт дальше – к морю, чтобы собственные мысли вновь сожрали.. — Нафиг. — Не глядя сплёвывает куда-то в сторону, заворачивая за угол, в тёмный проулок. Здесь пусто, никаких валяющихся пьяниц и даже не пахнет. — Совершенно один. — Юнги шепчет надломлено, опуская голову ниже и ещё больше сутуля плечи. В груди вновь отдаётся тупой болью, отчего Мин слегка морщится, ступая дальше по хрустящим разбитым осколкам бутылок.       Небольшой город, его одиночество, банка раскрытого дорого пива, что завлекающе стояла по пути на одном из столиков какого-то новомодного бара и которую он не мог позволить себе при жизни, стылый серый песок и чёрные манящие волны, фоново шумящие среди бессвязных мыслей – чёртова шутка. Юнги иронично усмехается прежде, чем глотнуть отчего-то безвкусного пойла, такого холодного и совершенно бесполезного. Смех истерический впитывает и уносит с собой бездонное море, такое притягательное и совершенно солёное. Юнги захлебнулся бы, но волны сильные выталкивают от себя подальше. Не выходит привести безумные мысли в порядок, что говорить об уплывшей жизни.       Юнги крупно дрожит, жмурясь от назойливых капель, смахивает мокрую чёлку и вяло поднимается по полуразрушенной лестнице, слабо держась за ржавые перила. Усталые ноги сами ведут его по мёртвым улицам с едва различимым светом от фонарей, в какой-то привычной абсолютной тишине. Чёрные краски медленно сгущаются, а давно протоптанная тропинка слабо виднеется под потрёпанными кроссовками. Юнги с неуклюжестью цепляется и царапается об заросшие кусты и ветки деревьев, лениво пробираясь к невысокому металлическому забору. — П-привет, ба. — Улыбается едва, всё ещё дрожа, садится в кругу влажной шуршащей травы, опуская руку на холодный гранит. — И-извини, чт-то т-так поздно. — Слова неприятным комом застревают в горле, а зубы нещадно стучат друг об друга. — М-мне к-кажет-тся, чт-то т-ты сейчас-с б-будешь р-ругаться... — глаза ощутимо пекут, а сдерживать рвущиеся громкие всхлипы становится сложнее, — как т-ты любила р-раньше это д-делать из-за пуст-тяков. — Улыбается ободряюще, ладонью быстро растирая плечи и выжидая несколько долгих минут. — Ба, ты только не злись, пожалуйста. Я.. — Юнги тупит взгляд на дрожащие руки, — я.. я, блять, не знаю! Я запутался во всём. Кажется, что я... — слёзы неровными дорожками стекают вдоль бледных щёк. — Я убил себя, ба. И теперь.. — Холодные ладони касаются усталых глаз, прикрывая их, — чёрт, теперь я здесь. И не знаю, это ад? Рай? Что это, блять, такое?! Я так облажался, ба, в очередной раз облажался. Мне так жаль, что это происходит. Мне так жаль, что я пришёл так поздно. Мне так жаль, что не говорил, как люблю тебя. Мне так жаль, что в тот раз не остался и не поужинал с тобой. Я такой урод бесполезный! — Ладони давят на глаза, причиняя дискомфорт. Резкая вспышка боли от травмированного потревоженного запястья вынуждает поморщиться. — Если бы я был другим, или это был вовсе не я... — Глухой смешок слетает с губ. — Но ничего уже не исправить. — Юнги разбито утыкается в сомкнутые ладони, пустым взглядом впиваясь перед собой.       Сколько он так просидел? Чёрт его знает, Юнги давно потерял счёт времени и способность здраво мыслить. Промозглая земля уже под спиной – а когда-то была уютная мягкая кровать, как причина не выходить из комнаты и как вечное местообитание. Геолокация жизни – моя тёплая постель. Бескрайнее чёрное небо без единой звезды с серой одинокой луной над головой – альтернатива белому потолку с тремя трещинами и 47 микро-трещинками. Он считал. Тянущая ломота во всём продрогшем теле – когда целыми днями лежишь, меняя позы, но уже нет удобной. Вставать не хочется. Прикрытые тяжёлые веки, ладонь под щекой, вторая обнимает талию, и не запоминающееся беспокойные сны. Как же не хочется вставать. — Что значит быть мёртвым? — Хрипит и слабо улыбается первым негреющим лучам белого солнца. Юнги, недовольно кряхтя, нехотя встаёт и пытается одной рукой отряхнуться от прилипшей грязи, хотя это и бессмысленно. Его одежда так и осталась мокрой, только теперь ещё и несло тухлым неприятным запахом. Блестяще.       В горле сухо, в городе всё также безлюдно, в мыслях наступила тишина. Юнги валится на серую лужайку возле скамейки в маленьком сквере, подкладывая под голову ладонь и устремляя безразличный взгляд сквозь тёмную крону дерева на бескрайнее небо. Такое далекое. Интересно, а этому есть конец? — Ты светишься чёрным, будто тлеющий уголёк. — Глухой незнакомый голос врывается в меланхоличный мир внезапно, не спросив разрешения на беспокойство.       Юнги даже не сразу понимает, устало моргая и безэмоционально глядя прямо на нависшего над ним мужчину. Тёмные вьющиеся волосы, забавные очки и выглядывающий серый козырёк кепки, ещё была лёгкая улыбка, такая тёплая, совершенно чужая для его восприятия – красивый. — Удивительные вещи делает мозг, когда ему одиноко. — Мин на секунду задумывается, отводя усталый взгляд на толстую ветку дерева. — Не знал, что я так могу. — Ты так не можешь. — А иллюзия уверена в себе, мило. — Я, эм, настоящий.       Юнги прыскает со смеха, слегка подрагивая, перекатывается на бок. Ему становится плохо, хотя стоит задаться вопросом, когда было хорошо? — Меня зовут Хосок и я не твоё воображение. — Тон серьёзный, а касание сильных рук вполне себе реально. И это вгоняет в ступор.       Юнги несколько раз глупо моргает, нехотя поднимаясь, с застывшей перекошенной улыбкой, обнажающей десну и ряд маленьких ровных зубов. Очередная шутка больного разума? Или сверхъестественные силы решили снизойти до отчаявшейся души? В любом случае, хватит с ним шутить, пожалуйста, он уже не выдерживает. — Ты кто нафиг такой? — Слова сквозь улыбку, но об взгляд Юнги можно порезаться. — Слушай, я проходил мимо и увидел тебя. — Этот Хосок тяжело вздыхает, едва хмурясь. — У тебя необычная, хм, энергия. — Его руки разводятся в стороны, а плечи слегка приподнимаются. — Ещё не встречал такую, знаешь ли. Что ты умеешь? — Вопрос в лоб. — Чё? — Вылетает на автомате, стирая улыбку с неприветливого лица. Юнги приподнимает одну бровь, засовывая руки в влажные карманы и отступая назад, недоверчиво рассматривая незнакомца. — А, — понимающе выдыхает, кивая чему-то в своей голове, — ты ещё ничего не понял, да? — Пауза затягивается, потому что Мин не собирается ему отвечать. — М-м, с чего бы начать? — Хосок вопросительно тянет, оглядываясь по сторонам, и как-то дёргано улыбается. — Сколько ты уже в таком состоянии? Когда очнулся?       Юнги незнакомец не нравится – слишком много шума и движений среди его пустого привычного мира. Ноги сами разворачиваются в противоположную сторону от Хосока и не спешно уносят прочь. Он отвык от разговоров и чьего-то общества. — Подожди, я тебя обидел? — Его беспокойный голос вынудил Юнги усмехнуться. О его чувствах что заботятся? — Да стой же ты. — Крепкая хватка на понуром плече дёргано разворачивает лицом к незнакомцу. Юнги не удивлён, останавливаясь и просто смотря сквозь, замирает. — Мне в любом случае нужно тебе всё рассказать... — Зачем? — Взгляд сталкивается с тёмно-серым волнением. — Чтобы что? — Эм, ну чтобы ты знал, где находишься. Разве тебе неинтересно? — Рука неуверенно падает вдоль тела, больше не прикасаясь сквозь чёрное свечение к сутулому плечу. — Интересно? — Юнги показательно вздёргивает брови, смотря на мужчину как на идиота, непонимающего очевидного. — Исчезни. — Глухой щелчок двух пальцев. Не получилось. — У тебя тоже нет искр. — Хосок слабо хмурится, всё ещё беспокойно осматривая.       Юнги тяжело вздыхает, разворачиваясь и бредя дальше по разбитой дороге. К чёрту. — Ты же знаешь, что ты в мире духов? — Голос тихий, будто боязливый. — Охуенный мир, — ядом выплёвывает, начиная закипать, — прям всё кишит сверхъестественным, ты долбоёб? — А где ты по-твоему? — Этот Хосок отчего-то расшатывает нервы своими вопросами, не реагируя на грубый недружелюбный тон. — В грёбанной заднице. — Юнги звучно хмыкает, брезгливо кривясь. — И ты тоже, кстати. — Не понимаю... — Последняя капля. — Да оглянись вокруг! — Голос неосознанно повышается, Юнги и сам замедляет шаг, поворачиваясь к незнакомцу и раскидывая руки в стороны. — Здесь никого кроме тебя и меня. — Он снова широко улыбается, кружась вокруг себя. Зря, долбящая голова ещё больше начала гудеть. — Здесь только ты и я. — Истерично весело повторяет. — И мир как в немом кино, круто, да? — Ты что-то помнишь из своей жизни? — Этот Хосок веселье не разделяет, да и куда ему. Всё задаёт свои волнующие вопросы. — М-м, — Юнги делает вид, что призадумался, показательно поднимая взгляд кверху и прикладывая указательный палец здоровой руки к холодному подбородку, — всё? — Я ничего. — Его взгляд такой... — и у нас разное представление о мире, — тёплый. Нет, чужой. — Да? — Юнги становится очень плохо. — Это так блятски прекрасно! Не мог бы ты пойти нахуй отсюда и не донимать меня своим радужным миром призраков, пожалуйста? — Для него это любезность. — Я не говорил.. — снова что-то сказать пытается, но это уже слишком много. — А в своей прошлой жизни ты был навязчивым типом, да? — Нервная улыбка дёргает губы. — Понимаешь слово: отвали? Чего пристал к бомжу? — Ладно. — Этот Хосок как-то тяжело вздыхает, разворачиваясь в противоположную сторону. — Не взвой тут от своего одиночества и мыслей.       Юнги всё же думает, что это его воспалённый мозг выдумывает себе иллюзии, окончательно свихнувшись. Невидящий взгляд провожает отдаляющейся силуэт, пока тот и вовсе не растворяется в серости зданий. Забавно. Всё вокруг теперь кажется если не смешным, то занятным. Мутные глаза опускаются вниз, рассматривая отчего-то вновь дрожащие руки, хотя те и плывут вместе с белыми мушками. Юнги шумно втягивает воздух, и, кажется, ему мало. Он пробует ещё и ещё до тех пор, пока понимает, что кислорода катастрофически перестало хватать. —Чт... — Заикается, хватаясь за потрёпанную футболку и оттягивая её вперёд, пытаясь вдохнуть.       Юнги валится тяжёлым грузом сначала на колени, что тупой далёкой болью отдаются, затем и всем телом прикладываясь к холодному жёсткому асфальту. И давится, давится, давится. Словно немая рыба на песчаном берегу. А чёртова жизнь любит шутки, да? — Д-а-а... — Выдыхает тягуче, обнажая зубы в подобие улыбки, хотя на лице застывает гримаса мучений.       Почему так паршиво? Для чего Юнги здесь? Зачем столько страданий? Вопросы, вопросы, вопросы – назойливые мухи жужжащие в голове, выедающие итак подтекающий мозг. Что происходит, мать вашу? Блять, да сколько уже можно?!       Лба касаются чьи-то горячие пальцы, мягко убирающие прилипшие к коже прядки. Тяжёлые веки не хотят открываться, поэтому Юнги пришлось приложить немалое усилие, чтобы сфокусироваться на знакомом-незнакомом лице. — С-снова ты. — Страшно хрипит, пытаясь откашляться. — Т-ш-ш. — Этот Хосок зачем-то подползает ещё ближе, аккуратно приподнимая раскалывающуюся голову и укладывая её к себе на бёдра. Его руки почти невесомо перебирают сухие пряди волос, а мысли слишком громко думают. — Знаешь, оставь я тебя одного меня бы замучила совесть.       Юнги ему есть что ответить, но из горла выходят лишь натужные хрипы. Он загнано дышит и, кажется, больше не чувствует ног, но от вихрей паникующих мыслей его отвлекает чужой голос. — Я знаю, — Хосок понимающе слегка улыбается, отвечая на не озвученную придирку. — Я знаю, — уже как-то грустно вздыхает. — Ты, главное, сейчас не напрягайся, отдохни немного, ладно? — Голос вкрадчиво тихий, убаюкивающий, приятный. — А я расскажу тебе о что-нибудь, скажем, — он затихает, обдумывая, — обо мне? Или о том, что я помню. — Его живот слегка вибрирует от непродолжительного смеха. — Я, эм, когда очнулся чувствовал себя странно, будто с плеч упал тяжёлый-тяжёлый груз. Тело ощущалось так легко, а потом я увидел их – духов. — Он снова тянет уголок губ вверх. — Знаю, ты сейчас снова пошлёшь меня, но это правда. Они выглядят как обычные люди, но они могут светиться разными цветами, как ты чёрным. — Хосок заминается. — Хотя если ты так отреагировал, то ты, наверное, не видишь свою энергию. Ты тоже дух, как и я. — Он прислушивается к всё ещё тяжёлому дыханию, прикладывая ладонь к ледяному бледному лбу. — Как и я. — Тихо вторит. — Я не могу тебе сказать в чём задумка и суть, потому что мои силы ещё не появились, но... Но по рассказу моего когда-то наставника энергия нам дана, чтобы привносить в жизнь людей какую-то эмоцию. Звучит бредово, да? — Длинные пальцы вплетаются в отросшие прядки, плетя из них слабые мелкие косички. — Я тоже так сначала думал, но потом он мне лично показал. Он приносил людям разочарование, мог и духам. Мы разошлись, и я стал скитаться то туда, то сюда, ожидая своей энергии, но её до сих пор нет. И тогда я подумал, что есть и бракованные духи. — Хосок снова глубоко вздыхает, выпуская тёплый пар. Воздух становится холодным. — А есть... — такие как ты – остаётся не озвученным. — Кхм, в любом случае, я даже имени твоего не знаю.       Чего не знаю? Имя? Как же раскалывается голова. А оно у него есть? Ноги так замёрзли, что больше не чувствуются. Как же его звали.. — Ю.. — первая попытка застревает в пересохшем измученном горле, Юнги глаз не открывает – не хочет встречаться с абсолютной чернотой. — Что? — Хосок, насколько может, наклоняется ближе, замечая слабое дыхание. — Юн-ги. — Выдыхает шепча. — Спасибо, что не оставил. — Совсем тускло улыбается, приглушённо закашливаясь. — М-мне было легче с тобой. — Не лукавит. — Больше не будет больно? Всё тело так ломит. — Больше не будет, Юнги. — Успокаивающе гладит по растрёпанной голове, а у самого внутри что-то туго обрывается. — Больше не будет. — На лоб Юнги падает одинокая горячая слеза, а ладони обхватывают чужие ледяные щёки. — Не будет.       Студёный ветер уносит лишь серую пыль с всё ещё обнимающих рук. А здесь всегда было так холодно среди разбитого асфальта и красного заката солнца? Хосок фальшиво тянет улыбку сквозь несдержанный поток жгучих слёз, растеряно оглядываясь по сторонам и замечая косые любопытные взгляды других духов, машет головой и коротко пожимает плечами, будто не он только что разговаривал и гладил воздух. Медленно встаёт на ноги, пока в голове происходит какой-то взрыв эмоций. Он всё-таки обжёгся.       Одинокий мир с самим собой? Хосок бы не выдержал.