О Чём Молчит Мясной Бор?

Декабрь 1942 года. Штаб Третьего Рейха. Людвиг мерил комнату шагами, вполголоса перебирая ругательства. — Он пытается прорвать блокаду, проведя армию по болотам Новгородской области. Что ты думаешь, Восток? — немец резко остановился, щелкнув каблуками сапог напротив Пруссии. — Предоставь это мне. Я пока что неплохо помню эту местность… А, впрочем, не важно. — Гилберт покачивался на стуле, забросив ноги на стол. — Ты уверен, что справишься один? — Германия недоверчиво взглянул на брата. Он беспокоился, что буйный нрав затмит здравый расчет. Что было не допустимо при их положении на Восточном фронте. — Уверен ли я? Да, я утверждаю, что войска Волховского фронта не прорвутся к городу. — Гилберт встал со стула, гордо выпрямившись. Каких— то 2 см недоставало ему, чтобы смотреть в глаза брата наравне. И когда тот успел так вырасти. — Я начинаю операцию через неделю. Иван старался держаться, как мог. Он знал, что время для наступления, как и место были выбраны крайне неудачно. Отогнав от себя назойливо жужжащего комара, Брагинский помешал похлебку из коры погнутым половником. Провизия не поступала уже больше месяца. Он был окружён со всех сторон. Наутро лес был застлан дымом и туманом. Где-то стрекотал немецкий пулемет. "Слишком уж близко для человека,"— подумал Россия, направившись на звук. Около густого ельника во весь рост стоял Гилберт, не заботясь, что в него можно было с лёгкостью попасть. Брагинский замер в трехстах метрах от него. Что-то здесь было не так. Уж слишком наглая улыбка сияла на белом лице Пруссии. — Эй, травоядное. Как вчера супчик был из коры? Наваристый? А то можно человеченку добавлять, как некоторые. — Громогласный смех альбиноса болью отозвался в ушах России. Намек на Ленинград сделал свое дело. Фиалковые глаза Ивана заволокло кровавым туманом ярости. — Тварь! Уничтожу! — Он ринулся на врага, на бегу перекидывая со спины винтовку. — Попробуй поймай, придурок травоядный! — Байлшмтдт отбросил тяжелый MG в траву, исчезая в ельнике. Теперь-то он отомстит России за всё. Лапы деревьев раздирали в клочья одежду, оставляли на руках и лице красные полосы царапин. Брагинский не замечал ничего, только черную форму, мелькавшую впереди. Погоня захватила всего, запрятав осторожность в самую глубь сознания. Пруссия издевался над ним, часто останавливаясь и оглядываясь назад, пугая стаи спящих ворон громким смехом. — Ну, что, не устал? — остановившись в двухстах метрах от русского, нагло поинтересовался Пруссия. Его, не волновал ствол направленный на него. Раздался выстрел, но Гилберт лишь отскочил, держась за дерево, чтобы не упасть от разрывающего безумного смеха. Иван, зарычав, бросился на него, но тот, подпустив его, на 5 метров от себя, нырнул в кусты. "Людвиг, Людвиг. Ты сомневался в своем старшем брате,"— улыбался своим мыслям Пруссия, стоя на краю оврага, переходящим в болото. Островки с чахлыми берёзами были едва видны из-за белой пелены. Стало тихо. Слишком тихо. Забывшись воспоминанием, он не заметил, когда стих звук погони. Озираясь по сторонам, Гилберт тщетно всматривался в лес. — А Россия — дурак: проглядел такую просматриваемую точку, — перейдя на родной язык, пролаял Пруссия в тишине. Еще пару мгновений эйфория, затмившая сознание, пульсировала в красных глазах. "Черт!!!!!"— Собственная ошибка молотом ударила в голове. Восток прыгнул с обрыва к болоту, не обращая внимания, что высота была больше пяти метров. Он еще не достиг земли, когда услышал звук выстрела. Левый бок обожгло, словно огнём. Гилберт мешком свалился на мягкий мох, который позволил забывшему сгруппироваться пруссаку не сломать кости. — Ги-и-лбе-е-ерт! Ты там не ушибся, а то у меня есть отличное лекарство! — Раздался голос России сверху. Пруссия не стал ждать, пока тот перезарядит винтовку. Превозмогая боль, он вскочил на ноги, ринувшись в туманную топь. Теперь время играло против него. Россия не видел врага, но это и не было нужно. Передернув затвор, он неспешно направился по кровавому следу. Прошло не более пятнадцати минут, как он услышал хриплое дыхание в паре десятков метров от себя. Таявшее марево открыло прогон с островком из березняка. Прислонившись к стволу дерева спиной, Бальшмидт зажимал правой рукой рану на боку, стараясь остановить кровотечение. Бледное лицо было перекошено от боли, но страха в нем не было. — Попался, — Брагинский широкими шагами шел напрямик через поросшую мхом площадку, держа пруссака на прицеле. Он мог уже раз 10 прикончить врага, но хотел это сделать как можно ближе, насладившись его муками. И не заметил, что кровавая дорожка огибает прямой путь к Пруссии намного левее. — Это Крауцу за Ленинград. И за.... — Иван не договорил. Почва ушла из-под ног, оказавшись окном, наспех прикрытым мхом. — Ах, это за Чудское озеро. Это, конечно, не ледяная вода, но тоже ,думаю, сойдет. — Пруссия заклокотал смехом и сплевывая кровь, наблюдая, как Брагинский безрезультатно пытается выбраться из трясины. Медленно встав, опираясь на раздобытую палку, Пруссия направился назад. Германия рассматривал карту расположения войск, делая в блокноте какие-то пометки. Когда дверь широко распахнулась. — Вторая Ударная армия Волховского фронта остановлена. С тебя 10 ящиков светлого. — На плохо слушающихся ногах ввалился гордый Восток. — Брат, — заметив капающую на пол кровь, Германия бросил блокнот на стол, подхватив падающего пруссака. — Это царапины. Небольшая стратегическая ошибка. — Буркнул Гилберт, шипя от боли. Не слушая его, Людвиг осторожно снял мешающую рассмотреть ранение одежду. — Твоя ошибка стоит пробитого навылет легкого и двух раздробленных ребер, — ясные голубые глаза Запада, казалось, метали молнии. — И не такое срасталось. Отстань. — Байльшмидт пытался встать с дивана, на который его заботливо уложили. Но кашлянув кровью, уверенность у него заметно поубавилось. Проклиная в мыслях Россию, Людвиг остановил кровь и наложил бинты — Отнеси меня в кровать, я дико устал, — уже сквозь забытье пробурчал Гилберт. Бережно взяв его худощавое и, казалось бы, хрупкое тело, Запад отнес его в спальню, в которой ему стоило просидеть не мало времени до полного выздоровления Востока. "А ведь я тоже начал уставать,"— вздрогнув от собственных Людвиг, поправляя у него одеяло.