Когда закончилась война

*** Прошла неделя как он вернулся из Тевинтера, а это значит, что письмо, которое он увидел на своем столе после короткого похода в Редклиф, Дориан отправил через пару дней, после его отбытия. Максвелл искал такой же кристалл, какой подарил ему Павус после Священного совета, но оказалось, что найти такой артефакт очень непросто. Но после прочтения письма он не был уверен, что он ему понадобится. Он прочел его дважды, потому что не поверил написанному. Дориан расставался с ним под предлогом своей занятости в Магистериуме, и желании не отвлекать его от поисков Соласа, пространные объяснения, что роман во время войны это не тоже самое, что любовь во время мира, где царит политика и жестокие (порой кровавые) интриги. Письмо было длинное, но недостаточно, чтобы удовлетворить горечь такого расставания. Максвелл был зол и разочарован, что Дориан поступил таким образом, в лучшим традициях Игры: написать ему письмо, в момент, когда он не сможет отложить свои дела и отправиться к нему за объяснениями. Неужели все что между ними было смогло для Дориана смогла уместиться в несколько листов пергамента? Максвелл помнил, как они прощались после Священного совета, когда музыка стихла, а ноги устали танцевать, немного пьяные ..они отправились гулять по саду, где у фонтана в ночной тишине чуть слышно они признались в своих страхах о том, что после войны и после стольких трагических событий они не смогут найти общий язык, чтобы любить друг друга в мирное время. Но оба тогда под звездами Орлея в саду Халамширала пообещали приложить все усилия, чтобы сохранить эту горячую любовь в своих сердцах. Опустошенный и раздавленный Максвелл не понимал, когда он потерял контроль над своей жизнью. После победы на Корифеем у Инквизиции было много работы, потому что оставались еще неразведанные артефакты и руины, которые могли бы рассказать об исчезновении Соласа, помочь Церкви и Ее святейшеству. Даже после Священного совета в качестве личной армии расследовать преступления против Церкви и Верховной Жрицы, стать правой и левой рукой Ее святейшества, пока не найдутся более подходящие кандидатки, Максвелл не чувствовал такой растерянности. Но чем дальше, тем больше его настигали сожаления о потерянной руке, о предательстве сперва Блэкволла, а потом Соласа. Люди, которым он доверял больше всего, оставляют его. Дориан действительно прав? Жизнь в мире сложнее и труднее жизни в войне? Ведь у него есть даже цель, и все было так прозрачно после смерти Корифея. Когда он потерял контроль? Или это задумка Фен’Харела, или же Бен Хазрад подкапывает под него, подкидывая ему то, с чем он не может справиться? Он ненавидел себя, ненавидел свое бессилие и беспомощность. Когда все вернется в понятное русло? Что для этого надо сделать? Как найти на это силы? Сможет ли он преодолеть это? Максвелл был напуган. Впервые за всю его жизнь завтрашний день пугал его настолько, что он не готов был засыпать, лишь бы он не наступал. К сожалению, время не было подвластно даже магии Алексиуса. Он бросил взгляд за окно и был немного удивлен, что уже глубокая ночь, ему показалось, что он только что открыл письмо Дориана, но холодный ужин, который стоял на столике для бумаг возле лестницы, говорил об обратном. То, чего он страшился, наступало быстрее, чем Максвелл осознавал. В панике он бросился из комнаты, вниз, в сад, к часовне. Создатель ему всегда помогал идти по его праведному пути, Андрасте указывала ему дорогу. Он всегда чувствовал ее тепло в глубине своей души, и если он помолится, то она укажет ему путь, как это обычно бывало. Вспененный и запыхавшийся он влетел в часовню, где томно горели свечи и витал густой запах хрустальной благодати. Упав на колени перед статуей Андрасте, он зачитывает отрывок стиха, который всегда его вдохновлял и всегда поддерживал: Печаль застила мне очи, и там, в темноте первозданной, У подножия гор на зов мой был голос ответом: «Сердце это разбито, но всё ещё бьётся, Никто не осушит сей океан печали. Забыла ты, дева-копейщица из племени аламарр, Что в мире, Мной сотворённом, нет одиночества». И вот открыла глаза я, сияние предо мной Величественнее, чем горы, возвышается, могучее, Руки протянуты, звёзды, как самоцветы, Горят на перстнях, что на пальцах Его, и в короне на Его челе. Но даже после третьего прочтения легче не становилось, на глазах наворачивались слезы. «Создатель, куда смотреть в этой тьме? Я потерян, я ослеплен и не вижу Света Твоего, я оглушен и не слышу голоса Твоего. В этот темный час у мен не осталось никого, чья рука смогла бы дотянуться до меня, кроме твоей, Андрасте, молю, укажи мне путь своей теплой рукой. Внутри меня пустота и нет ничего кроме отчаяния и растерянности, я пуст и нет меня. Я все отдал служению, не за награду и не за прощение Твое, лишь за надежду, но сейчас и она иссякла. Во что мне верить? Кому мне верить? Я одинок и лишь тебе ведомы мои мысли и страхи, я так жалок и мал, когда все думают, что я величественен и велик. Лишь тебе известно, мое отчаяние. Все смотрят на меня и тем пристальней, чем дальше я иду. Правильный ли я избрал свой путь? Верны ли были мои решения? Все подвиги были лишь ради единственной цели – уничтожения первородного зла. И вот когда оно побеждено, что дальше? Могу ли я жить в этом мире без войны? Смогу ли я?» В ответ от холодной статуи была лишь тишина, она не обратила свой каменный взгляд на него, Максвелл был опустошен. Он упал на каменный пол перед статуей, холодный камень приятно касался лба и мокрой щек. - Лучше бы я погиб на Конклаве со всеми, - в злом отчаянии выплюнул Тревельян и ударил кулаком алтарь Андрасте, изваяние ожидаемо осталось неподвижным. И даже саднящий кулак не облегчил страдания, это отупляющее состояние будто отключило любую физическую боль, оставляя лишь жгучие страдания сердца и души. Тревельян без сил лежал на полу часовни и смог собраться лишь когда начал заниматься рассвет. Он не мог позволить кому-то в Скайхолде увидеть себя в таком плачевном состоянии. Оставшееся время перед тем, как проснется Скайхолд он провел за медитацией в отчаянной попытке избавиться от гнетущих мыслей, закопать их глубже, оставляя для себя лишь цель, которая казалась недостижимой. - Доброе утро, - приветливо поздоровался командор, входя в часовню, - не ожидал увидеть тебя так рано. - Не мог уснуть, - не стал скрываться Максвелл, - а здесь самое тихое место в Скайхолде. Успокаивал мысли. Вдруг Каллен как-то стушевался и отвел взгляд. - Извини, - тихо произнес мужчина, - я слышал твою молитву сегодня ночью, - щеки его были алые от неловкости, в противоположность белому лицу Тревельяна, - я не смог. Я не знаю, как утешить тебя. Не знаю какие слова сказать кроме того, что ты не одинок. Тебя поддерживает вся Инквизиция, - чуть помявшись он уверенно добавил, - я в том числе. Я не смогу найти нужных слов как Леллиана или Жозефина, но если есть что-то, что я могу сделать, то можешь на меня положиться, Максвелл. В оцепенении Инквизитор не находит в себе сил улыбнуться или как-то отреагировать. Он кидает быстрое «Спасибо» и сбегает. Быстрее. Быстрее. Он почти забегает в свою комнату, закрывает на тяжелую щеколду и глотает воздух, которого с каждым вздохом все меньше. Его сжигает стыд, растерянность кружит голову и в круговороте сомнений он чувствует себя загнанным в угол. Что теперь делать? Лучший из его людей сомневается в нем. Крик и рыдания застряли в горле спазмом, теперь он не чувствовал безопасности даже в своей комнате. Его собственная бездна настигла его, та которую он создал своими руками. Своими решения и действиями он оказался в плену своих тревог и страхов. И он винил себя за это.