Неприятные сказки

Двигаться с каждым днём было всё тяжелее. Поверхность проминалась, жир покрывал Безуглова с ног до головы, духота крепчала, но он упрямо лез на неизведанные новые территории. Вернее, неизгрызанные. Сегодня он поработал на славу. Безуглов прогрыз ровно тридцать семь дырок. Безуглов широко раскрывал рот — и на неподатливый сырной плоти появлялось выщипнутое отверстие. Да, неглубокое и не сказать что круглое. Нельзя было назвать его прямо-таки дыркой, но всё же Безуглов, прожевав, облизывал края для гладкости. Чай, не халтурщик. Устав, Безуглов немного расширил отверстие перед собой и умостил туда живот. Он изрядно растолстел за время своих трудов над необъятными просторами сыра. Вредная работа. Откуда ни возьмись, появилась Ната. Она стала кричать на Безуглова: — Да сколько ты будешь жрать-то?! Скоро треснешь! — Я разве жру? Я работаю! — возмутился Безуглов. Он перекатился на спину, поёрзал. Даже удобнее получилось. Сыр — пространство наклонное, потому что представляет собой треугольный кусок. — Способ нарезки сегментарный, — пробормотал Безуглов. Он скосил глаза вниз. Из полулежачего положения даже забавно было наблюдать, как Ната закатывает скандал на ровном месте. — Нашёл время! — заявляла она, уперев руки в бока. — Ползает по еде, как муха жирная, и дела ему нет, что нас уже плёнкой затянуло, всё, предел! Ещё и отмазывается: рабо-ота! А какая же это работа — откусывать от жратвы? Безуглов цыкнул зубом. Где-то в расщелинке застрял комочек сырного белка. — Ты, Ната, ГОСТы читала? — А что ГОСТы, при чём тут ГОСТы? — На сыр которые. Читала? А я, Наточка, знаю их назубок… Комочек наконец выскочил, Безуглов проглотил его и засопел от удовольствия. Его зад уютно почивал в ямке. Раскинув руки, Безуглов наслаждался отдыхом и Натиным недоверчивым вниманием. Он знал, что Ната ждёт его рассказа. Раз не орёт — значит, слушает. — Возраст сыра данного сорта, — сообщил Безуглов, — должен быть не менее шестидесяти суток. Консистенция нежная, пластичная, однородная. Цвет от слабо-жёлтого до жёлтого, равномерный по всей массе. Допускается не завертывать в бумагу или пергамент сыр, упакованный в полимерную пленку… Тут Безуглов задумался. Что-то он упускал из внимания — но не сейчас, не время, он как раз подобрался к самому главному. — На разрезе, — торжественно проговорил он, — сыр имеет равномерно расположенный рисунок. — Рисунок? — переспросила Ната. — Рисунок, — подтвердил Безуглов, — состоящий, внимание, из глазков неправильной, угловатой и щелевидной формы. Он ласково похлопал по краешку выгрыза, в котором с комфортом устроился. Вот она, на кончиках пальцев, вкусом на языке — его личная миссия, а всякие там дополнительные завёртывания вообще его не касаются. Очень удачно подходящая ему позиция, ну и с вознаграждением изрядным, не без этого. — Да пойми ты, дурень, мы задохнёмся тут! — Чего это? — переспросил Безуглов, моргая. Вредная Натка вырвала его из таких приятных мыслей! — Слушаешь ты меня или нет?! Плёнка, говорю. Затянуло плёнкой. В пластиковой упаковке мы. — А я тут при чём? Ната помолчала. А потом вдруг выдала: — Валить пора. Ноги в руки, и хоть на край света. Так тяжело сказала, что прозвучало почти с угрозой. Безуглов ещё больше растерялся. — Что ты, Наточка! Как можно бояться пластиковой упаковки? Она же предусмотрена ГОСТом. И потом, она невидимая! — Зато влияет очень даже ощутимо, — упёрлась Ната. — Ощутимо — это вот. — Безуглов покачался на сыре. Сыр пружинил. — Полностью материально. Об этом надо думать! О понятиях измеримых, чтоб можно было в руку взять! — Да, да. Рассказывай. Откусывай себе, смотри только не подавись. — Откусываю не лишь бы как, а по ГОСТу! Ты подумай головой своей. Что в сыре самое важное? — Что? — спросила Ната. — Дырки. Это же ими сорт сыра определяется, качество его. Чем больше дырок, тем больше зрелось. Тем дороже продукт! Это тебе, обывательнице, кажется: вот, сидит и набивает щёки. Не-ет, Наточка. Я создаю добавленную ценность. Я поднимаю экономику! Вот так вот на ровном месте, хоп — и сыр получается сортовый, подороже. Безуглов вспомнил, как полировал, облизывая, краешки отверстий. — Вот натренируюсь и буду такие большие, круглые дырки вырабатывать. А ля Швейцария, импортный уровень, — сказал он мечтательно. У него кружилась голова. «Видимо, от перспектив», — подумал Безуглов. Ната стояла внизу — нет, уже сидела. Суровость мойры ушла из её взгляда. Теперь это была всё та же понятная женщина, которая, как ни крути, тоже любила сыр. — Думаешь, выйдет похоже? — вяло спросила она. — А с плёнкой-то что делать? — Да чхать на эту плёнку. Она тебя касается? Затрагивает как-то? Ната неуверенно провела рукой перед собой. — То-то же, — заключил Безуглов. Наконец-то дурной скандал закончился. Он потянулся, перевернулся и стал лезть, выискивая подходящее место для укуса. Нужно было так расположиться, чтобы новая дырка образовалась на разумном расстоянии от остальных. Не слишком далеко, не слишком близко. Всё должно выглядеть естественно. — Ну куда, куда в туфлях-то на пищевой продукт, — сказала Ната усталым голосом. Безуглов остановился. — Гм, и правда. Он снова перевернулся, теперь на спину, и подтянул ногу к животу, насколько это получалось. Он не сразу сумел ухватиться за шнурки, но в конце концов развязал их и сбросил ботинок с ноги. Таким же образом избавившись от второго, Безуглов с размаху швырнул его вниз. Теперь уж работе точно ничего не мешало. Один раз Безуглов оглянулся. Натка вертела в руках его обувь, потом зачем-то взялась за носок, замахнулась в пространство. Казалось, она пытается разбить или разорвать каблуком…но ничего там не видать было, Безуглов отвернулся и пополз дальше. 'Чего ей неймётся, дуре-бабе, — думал он, — развела на ровном месте панику. Ну плёнка, хорошо, так ведь она нормативная. Всё по бумаге сделано, чётко и ясно. Чего паниковать? Наверху знают, что делают.' Пот градом катился со лба. Безуглов не останавливался, чтобы утереть его.