Однажды и навсегда

Боль сковывает внутренности тугим жгутом, тошнота подкатывает к горлу, Хосок кашляет надрывно, выплевывая окровавленные лепестки в подставленные ладони — красные в черную крапинку. Тигровая лилия. Кто бы сомневался. Хосок растягивается на полу, бездумно уставившись в потолок, и спрашивает себя — почему он. Почему другие страдают от неразделенной любви, плачут по ночам в подушку и слушают грустные песни, а он медленно умирает, захлебываясь цветами. Голова разрывается на куски, Хосоку хочется забиться в угол и выть — от отчаяния, от боли: беспощадной, безжалостной, сильной. Хочется вырвать своё глупое сердце, заполненное никому не нужными чувствами. Кровь набатом стучит в висках, от любого звука в голове взрываются маленькие фейерверки, слезы жгут глаза. От этой болезни нет лекарств. Хосок знает. Хосок видел уже такое однажды в детстве. Соседская девчонка — смешная, улыбчивая, курносая, с россыпью веснушек на бледном лице, с яркими лентами в длинных волосах — угасала медленно, сидя на крыльце дома, окруженная ворохом желтых лепестков. Тонкими руками теребила подол платья и плакала, думая, что никто этого не видит. К ней приходил человек, падал на колени, шептал что-то, а она заходилась кашлем, роняя им под ноги бутоны тюльпанов. Её не стало через год. Тот человек приходил на похороны — посеревший, усталый — просил прощения за то, что его сердце принадлежит другой. Хосок помнил. Хосок обещал себе никогда не любить так отчаянно, так сильно. Хосок не хотел умереть вот так. Но его глупое сердце не спрашивало разрешения — его однажды и навсегда улыбнулось ему смущенно, склонившись в поклоне, шепнуло «приятно познакомиться, могу я звать тебя хёном?» И Хосок пропал — потерялся в темных глазах, в шкодливой улыбке. И чем больше узнавал, тем глубже падал — в доброго, смелого, талантливого — всего лишь друга. *** Хосок с трудом перебирается на кровать и сворачивается в клубок, натягивая одеяло с головой. Его трясет, как при лихорадке: выламывает кости, сводит мышцы, немеют ноги. Хосок дует на ледяные пальцы, пытаясь отогреть их своим дыханием, и снова заходится кашлем. Лепестки застревают в горле, мешают свободно дышать. Хосок тянется пальцами, чтобы вытащить их, как всё его тело простреливает болью, а на языке разливается знакомый сладковатый вкус. Он свешивается с кровати, кашляет надрывно, но легче не становится. Хосок подрывается на ноги, зажимает ладонью рот и бежит в туалет, склоняясь над раковиной. Его рвет долго — окровавленными лепестками, выпитым утром кофе, и, когда сил уже почти не остается, а глаза болят от слез, Хосок выплевывает первый распустившийся бутон. Он смотрит на красивый цветок в алых разводах, трет глаза, надеясь, что ему это только кажется, и хлопает себя по щекам, мечтая проснуться. А потом поднимает голову к потолку и кричит. Громко, надрывно, отчаянно желая ненавидеть того, кого любит так сильно. *** Хосок сидит на кровати, окруженный бутонами, крутит в руках телефон, не решаясь кому-либо позвонить. Ему плохо, ему так чертовски больно, но он боится сказать об этом вслух. Прячется за вымученными улыбками как за стеной, рано уходит спать и всё чаще запирает дверь в комнату. Чимин топчется на пороге — Хосок слышит его шаги — дергает ручку, скребется, как потерявший хозяина щенок, просит: «Открой мне». Хосок сплевывает очередной лепесток и набирает сообщение Юнги, так и не отправляя его. «Кажется, я умираю». Ему не хочется этих чувств, этой любви, он не просил этого однажды и навсегда, он хотел спокойно жить: встретить особенного человека, влюбиться, завести детей и собаку, состариться в окружении внуков. Хосок хотел быть как все. — Хён, ну же, я волнуюсь, — зовет Чимин и уходит, так и не дождавшись ответа. Хосок перебирает лепестки, мнет в пальцах, размазывая кровь по ладоням. Ему страшно умирать вот так, но признаться — ещё страшнее. Щелкает дверной замок — Хосок вскидывает голову, уставившись на Чимина, держащего в руках запасной ключ. — Хён, что… — Чимин осекается на полуслове, оглядывает усыпанную лепестками постель, бутоны на полу, и на его лице медленно проступает понимание. Хосок чувствует странное облегчение, когда тот присаживается рядом, сжимает губы в тонкую линию и накрывает его ладонь своей. — Сколько? — голос у Чимина дрожит, а в уголках глаз блестят слезы. Хосок пожимает плечами и кашляет, осыпая их новой порцией лепестков. *** Чимин не дурак и сразу всё понимает, пробует завести разговор, просит признаться — Хосок только отмахивается от него. Это его чувства, и ему решать, что с ними делать. Он всё ещё помнит соседскую девчонку и человека, приходящего к ней, и не хочет так же. Юнги появляется, когда Хосока снова рвет на пол. Стоит, сложив руки на груди, и сверлит затылок осуждающим взглядом. За его спиной маячит Чимин, смотрит виновато, на что Хосок только вздыхает — было бы странно, если бы тот так и не проболтался никому. Хосок сплевывает последние лепестки и улыбается окровавленными губами. Юнги морщится, как от зубной боли, и присаживается на корточки, поднимая свежий бутон. — Чонгук знает? — он подносит цветок к лицу, вдыхая сладкий запах лилии. Хосок неопределенно машет рукой и перекатывается на спину, свисая с кровати головой вниз. — Сам скажешь, или мне это сделать? — Никому не нужно ничего говорить, — устало выдыхает Хосок, принимая сидячее положение. Он трет ладонями лицо, размазывая кровь по щекам, и избегает чужого взгляда. — Охуел? — Юнги нависает над ним — Хосоку не нужно видеть, чтобы знать, какие эмоции отражаются у того на лице. — Поднимаешь свой зад и звонишь Чонгуку, а лучше идешь к нему и признаешься во всём. Ты меня понял? — хватает за плечи, встряхивая, как котенка. — А то что, хён? — ухмыляется Хосок, сбрасывая чужие руки. — Накажешь меня? Не думаешь, что уже поздно? — он сгребает россыпь лепестков в кулак и подбрасывает вверх, давясь смехом. Юнги отвешивает ему звонкую пощечину, а после хватает за грудки и тянет вверх, выплевывает зло: — Думаешь, самый умный? Единственный такой? Жертвой себя возомнил? — Хосок пытается оттолкнуть его, но Юнги держит крепко. — Сидишь тут в четырех стенах, «ой какой я несчастный, пожалейте меня», — передразнивает, — когда всё это можно исправить. — Что исправить, что, хён? — психует в ответ Хосок. — Думаешь, это так просто — полюбить кого-то? Я не хочу втягивать его в это! Не хочу, чтобы он жалел меня. Чтобы загибался от чувства вины, не хочу! — Да ты, блядь, герой, Чон Хосок! И провидец: всё знаешь, всё видел. А ему ты шанс дал?! — Какой, нахуй, шанс?! — Хосок срывается на крик. — Я скоро сдохну, хён! Захлебнусь этими ебучими цветами, этой любовью, которую не просил. Думаешь, мне нравится так жить? Думаешь, я этого хотел? Да что ты вообще знаешь об этом?! Знаешь, каково это, когда выкручивает всё внутри, когда страшно засыпать, потому что боишься не проснуться? Знаешь, как это больно, хён? Юнги отпускает его и отходит на несколько шагов назад, едва не врезаясь в Чимина. Хосок буравит обоих сердитым взглядом, дышит тяжело, смаргивая слезы. — Что вы вообще можете знать? — заканчивает устало и валится обратно на кровать, поворачиваясь спиной. Он не может объяснить это чувство, когда от одной улыбки Чонгука цветы в легких распускаются с неимоверной скоростью, как от простого прикосновения подкашиваются ноги, а тонкие стебли, как лианы, оплетают сердце. Как внутри всё сладко замирает, стоит Чонгуку притянуть его в объятия. Хосок чувствует, как позади него прогибается матрас под весом чужого тела: — Хён, — зовет Чимин жалобно, ложится рядом, утыкаясь ему лбом между лопаток. — Хосок-хён, пожалуйста. Хосок чувствует, как от слез намокает рубашка на спине, и стискивает зубы, чтобы не закричать. — Я думал об этом, — начинает он, делая глубокий вдох, — в самом начале. Думал признаться и посмотреть, что из этого выйдет. Но не смог, — берет паузу, чтобы утихомирить разбушевавшееся сердце — вдох-выдох. — Представьте себя на его месте. Что я к кому-то из вас приду и такой: «Эй, а я люблю тебя и, кажется, умираю, потому что ты меня — нет». — Но я люблю тебя, хён, — шепчет Чимин ему в спину. — Спасибо, Чимини, но это так не работает, — Хосок прижимает ладонь к груди, ощущая глухие удары под кожей. — Простой симпатии недостаточно, и дружеской любви недостаточно. Нужно однажды и навсегда, как у меня к Чонгуку, и чтобы у него было так же. Но какова вероятность? — Хосок усмехается грустно. — Я ведь люблю его и не хочу, чтобы он страдал. А он будет, да кто угодно будет на его месте. Такого и врагу не пожелаешь — знания, что из-за любви к тебе кто-то умер. Чимин всхлипывает громко — Хосок переворачивается и обнимает его, притягивая к своей груди, гладит по волосам и поднимает взгляд на Юнги. Тот смотрит пристально, почти не моргая — Хосок замечает дорожки слез на его щеках — и подходит ближе, усаживаясь на край постели. — Чонгук должен знать. Я бы хотел, — говорит тихо. Хосок ничего не отвечает и закрывает глаза. *** Юнги почти переселяется к ним с Чимином, крутится рядом, как курица-наседка, готовит, убирает лепестки, которые Хосок, не стесняясь, теперь разбрасывает по всей квартире, и без устали повторяет: — Поговори с Чонгуком. Хосок злится, психует, просит оставить его в покое, но Юнги упертый, не успокаивается, пока Хосок не дает обещание подумать. Он постоянно размышляет, представляет себе варианты этого разговора, но не может подобрать правильных слов. Да и что он скажет? Как в таком вообще можно признаться? Чимин таскает ему любимые чипсы втихаря от Юнги, который обращается с Хосоком, как с сердечником — строгая диета, никакого стресса, алкоголя или сигарет. Хосок выть готов от такой опеки, но с другой стороны — наслаждается этим, не зная, когда наступит последний день. Его всё чаще рвет цветами — распустившимися окровавленными бутонами с нежными лепестками. Хосок задумчиво водит по ним пальцами, игнорируя ворчание Юнги и стараясь не обращать внимания на всхлипы Чимина, чтобы не разреветься самому. *** Наступает февраль, Хосок не уверен, что доживет до собственного дня рождения — вместе с бутонами он тянет из горла целые стебли, почти перестав удивляться этому. Юнги всё так же давит на него, до хрипоты отстаивая право Чонгука знать обо всём. Чимин вторит ему, а Хосок закрывается в своей комнате, отказываясь слушать. Он избегает Чонгука второй месяц, думая, что это может остановить болезнь или хотя бы затормозить. Но тот звонит ему постоянно, заваливает сообщениями и не обижается, когда Хосок находит тысячи причин, чтобы не встречаться. У Хосока любви к нему с каждым днем становится всё больше и больше, а вместе с ней — цветов. Юнги с Чимином собираются куда-то, заговорщически переглядываются, но Хосок слишком устал, чтобы придавать этому значение. Он почти не спал — кашлял до самого рассвета, выплевывая всё новые и новые стебли, бутоны и лепестки. Пол его комнаты сплошь усыпан цветами, и, если бы не кровавые разводы на листьях, он мог бы даже подумать, что это напоминает сцену из романтического фильма, которые так любит Чонгук. Хосок собирает все лепестки в пакет, когда раздается звонок в дверь. Хмурится, не понимая, кто мог прийти, и, не глядя в глазок, открывает. На пороге стоит Чонгук — улыбается солнечно, стряхивая снежную шапку с волос, и шмыгает покрасневшим носом. — Ты что здесь делаешь? — с трудом выдавливает из себя Хосок, оглядывая того с головы до ног, подмечая крохотные детали, изменившиеся за то время, что они не виделись. — Соскучился, — Чонгук проходит внутрь, не дождавшись приглашения, теснит Хосока к стене, обдавая запахом улицы и туалетной воды. У Хосока сердце сбивается с привычного ритма, а к горлу подкатывают лепестки. Он переводит взгляд на пакет, который так и сжимает в руках, и, не говоря ни слова, скрывается в ванной. Включает воду, чтобы заглушить звуки, и склоняется над раковиной. Чонгук стучится в дверь, зовет его — Хосок ловит дежавю и усмехается, прежде чем его накрывает очередным спазмом. «Да уйди ты», — хочет сказать, но не может. У него язык не повернется выставить Чонгука. Хосок убирает всё в пакет, умывается ледяной водой, чтобы хоть немного привести себя в чувства, и, сделав глубокий вдох, толкает дверь. Чонгук бросается к нему — трогает щеки, скулы, ведет ладонями по предплечьям, крутит Хосока, как куклу, выискивая повреждения. — Хён, что случилось? Ты болен? Что не так? — частит, срываясь на диалект. — Ты, — вздыхает Хосок, не сразу понимая, что произнес это вслух. — Что? — у Чонгука брови вверх ползут, и на лице такое непонимание написано, что Хосока смех разбирает. Он устал, он так устал — от любви этой, от боли, от жизни, которую таковой с натяжкой теперь назвать можно. Хосок швыряет пакет с лепестками Чонгуку под ноги — те разлетаются во все стороны — и повторяет: — Ты. Чонгук переводит взгляд на усыпанный цветами пол, потом на Хосока, и снова на пол. Хосок с интересом наблюдает, как меняются эмоции на любимом лице, как приходит понимание — медленно, по крупицам, — как напрягается линия челюсти и как в глазах растекается боль. — Почему ты…? Я ведь… Хён… Чонгук глотает окончания предложений, смотрит побитым щенком, а Хосока от всего этого на смех пробирает. Это ему больно. Это он любит. Это он умирает. — Как давно? — С самого начала. Хосок уходит в комнату, оставляя Чонгука одного, попутно набирая сообщение Юнги. «Он знает. Доволен?» Хосок, не глядя, бросает телефон на стол и садится на кровать, запуская пальцы в волосы. Вот и всё. Он только надеется, что ему осталось совсем немного и что он не увидит, как посереет Чонгук, как будет плакать и просить прощения. Хосок не хочет видеть, как Чонгук превратится в того человека, что приезжал на похороны к соседской девчонке. За размышлениями Хосок не замечает, как открывается дверь, как Чонгук проходит внутрь и садится рядом. Вздрагивает, когда его обнимают и прижимают к груди. Хосок пытается вырваться, отпрянуть, но Чонгук держит крепко, до боли впиваясь пальцами в спину, дышит тяжело, как после долгой пробежки. — Почему ты не сказал? — Хосок слышит слезы в его голосе, и собственное сердце обрывается, падает в бездонную пропасть, а цветы в легких трепещут, словно так и норовят пробить тонкие стенки острыми стеблями. — Не хотел, чтобы ты знал, — Хосок снова кашляет, лепестки падают Чонгуку на колени — тот завороженно рассматривает любимые цветы и давится словами, как Хосок — бутонами. — Почему? Почему, хён? — Потому что я люблю тебя. Хосок делает глубокий вдох, заполняя легкие запахом Чонгука, и отстраняется. Он не может злиться на этого мальчишку, который вырос на его глазах. Который влез под самую кожу, который — его однажды и навсегда. Хосок хотел бы ненавидеть его, хотел бы никогда не знать, хотел бы никогда не любить — но не может. Он кашляет надрывно, сгибается пополам, чувствуя теплую ладонь Чонгука на своей спине. Тянет из горла очередной окровавленный стебель и вручает Чонгуку, ухмыляясь криво. — Потому что не хотел, чтобы ты винил себя. Чонгук прижимается к его губам своими, а Хосок позволяет ему это. — Я не отпущу тебя, — выдыхает Чонгук ему в рот, но Хосок не верит, потому что знает — ничего уже не изменить. У Чонгука вся жизнь впереди, и Хосок немного эгоистично надеется, что тот будет помнить его до самого конца — как друга, как хёна, но не как человека, так отчаянно и так глупо влюбленного в него.