Дело Воздушных стрелков

— Это что, так трудно? Еще скажи, что это такая уж государственная тайна, которую ты не можешь мне рассказать. — Любимая, я тебя прошу. Не начинай. Я всё равно тебе не расскажу. Во-первых, я обещал, а во-вторых, я не хочу тебя беспокоить. — Тебе, похоже, плевать на меня. Я волнуюсь! Ну Вова, Вовочка… — Я заплакала. — Вот ты уже вторую неделю где-то пропадаешь. Не появляешься дома. Не ночуешь со мной! А я скучаю, Вова… Я отвернулась, смотря в панорамное окно. Как обычно — пустой двор, который ничто не красит. За забором нашего нового дома — государственной резиденции — как будто убили счастье. Единственное, что добавляет шарма всей обстановке — наш смех, который ещё доносился в первые дни после приезда, плач наших детей прямо в президентской. Потом их вынужденно унесли. Головой я понимала, что ему выкроили шесть часов свободного времени в сутки - и в это время он должен спать. А вот сердцем я чувствовала тоску и обиду. Во всех коридорах резиденции засновали туда-сюда охрана и персонал, они пробегали мимо спальни, кажется, в два раза чаще, чем когда-то давно, когда мы жили ещё в нашем собственном доме. Я думала о том, как же я не хочу, чтобы Вова оставался на своём почётном посту хоть сколько-то ещё времени. И наконец поняла, о чём предупреждали меня все наши друзья в один голос. — Война с Россией. — Всё, что он сказал. Я моментально пришла в себя. Рядом, подпирая рукой мою спину, лежал глава страны. Я редко отдаю себе в этом отчёт, потому что Вова старается сделать всё, чтобы я не чувствовала себя женой самого занятого человека в стране. Мой муж уже стал президентом, когда это случилось. Его горящие глаза и кольцо, с размером которого он прогадал, были символами его любви уже в момент жестокого отчаяния всей страны, которое продолжается до сих пор и, кажется, только набирает обороты. СМИ делают всё больше скандальных репортажей. А Вова всё чаще вздрагивает от телефонного звонка, доходящего прямо до спальни. Нашей спальни, призванной стать местом его спокойствия и отсутствия постоянной тревоги о службе. Мы не говорили о политике прямо, но наши разговоры всегда едва касались её. До тех пор пока я не получила штамп в паспорте, я никогда не заводила диалог о ситуации в мире или стране, слепо веря, что ничего не могу изменить и что всё давно уже решено какими-то тайными силами за меня. Именно тогда, когда я произнесла это вслух, мои слова легли в основу Закона о Суверенитете Украины. Его издали сразу после событий Майдана, а Вова внёс очень много поправок, когда только пришёл к власти и начал заметно для всех замедлять евроинтеграцию. Я стала его женой, когда закон проходил последнее чтение и никак не мог одобриться большинством. Я внесла последние правки. И с этого момента закончилось шаткое положение из-за активных меньшинств. Началась другая эпоха в нашей истории — внешнее противостояние и «ликвидация агрессора», как привыкли говорить в каждом выпуске утренних новостей. Вова же никогда так резко не отзывался о России и желал как можно скорее привести всё к честному миру на выгодных для всех условиях. — Мы должны как можно скорее закончить это. Мне без разницы, как это называют. Мы должны поскорее начать заниматься страной и делать всё на благо народа, — говорил он. С этого начиналась каждая наша беседа о делах в стране. Когда-то, когда Вова ещё был свободен от постоянных телефонных звонков министра обороны и резких заявлений охраны о том, что лучше спуститься в бункер. Его рука всегда ложится на моё плечо, когда он хочет обнять меня, но боится, что я его оттолкну. Я почувствовала колкое прикосновение и вздрогнула от неожиданности его жеста. Он тяжело выдохнул. Кончились слова. Нам обоим было невыносимо тяжело. Я вряд ли могла бы что-то сказать ему, а он боролся с настойчивым желанием высказать всё, что он знает об этом деле, которое должен хранить в тайне. Между нами никогда не было невыясненных вопросов - даже когда это касалось Украины, я всегда знала о существовании чего-то, что мне знать не следует. А за тем шёл подробный рассказ, который я всё же выпрашивала. Я с уверенностью могу заявить, что я знаю даже больше, чем много. Он целовал меня в плечо и укрывал спину. А уже через мгновение прижимал к себе, ища спасения. — Я не обижаюсь, ты же знаешь. На тебя обижаться противопоказано. Спи, не трать силы зря. — Вот увидишь, завтра всё будет хорошо. Министр обороны обещал приехать прямо с утра. У меня уже есть несколько планов насчёт дальнейших наших действий. Ничего у него нет. Примерно так сегодня сказали в СМИ, даже не задумываясь о том, как много масла они подливают в огонь и как сильно разрушают доверие к президенту. Что же это за демократия и свобода слова, которые ослабляют страну во время войны? — Решай, Вовка. Сколько тебе потребуется решать — столько и решай. Только говори, иначе я очень волнуюсь. Я уже готова смириться с любовницей, второй женой или импичментом, только не война. Пожалуйста, скажи, что ты врёшь и у тебя просто есть кто-то другой. — У меня есть Украина, которая забирает все мои силы. Завтра решу кое-какой вопрос и всё тебе расскажу. Ты у меня не любишь радикальных мер и будешь отговаривать. — Он протяжно выдохнул, слёзы выступали на его глазах. Я не видела, но отлично чувствовала это. Наконец, поборов самого себя, он произнёс только одно: — Я сегодня даже к детям не зашёл. И уснул крепким сном, перестав реагировать на мои слова. — Господин Президент, простите за беспокойство вновь. Министр обороны должен срочно встретиться с вами. Это касается данных с разведки украинскими самолётами. Вова шатался от недосыпа, и почему-то мне кажется, что это волновало только меня. Никто больше не обратил на это внимание и даже ничего не сказал. Из своей комнаты по соседству выбежал Кирилл, поняв, что в доме начинается какой-то переполох. Я пыталась отправить его обратно, но он всеми силами желал быть тут и только тут, ждать папу назад, на семейный этаж, и выпытывать у меня, что же случилось. — Я сама не знаю. Если хочешь, пойдём ко мне, у меня не так сильно слышно. — Хорошо, пойдём. Но ты обязательно мне всё расскажешь! На Ютубе все папу ругают, говорят, он только хуже делает… Дальше я уже не могла ничего разобрать из слов Кирилла. Смысл как будто утекал от меня. Сильно билось сердце. Той ночью я уложила сына и просидела на кровати лицом к двери, свесив ноги. Эхом отдавались тикающие часы, серебристые фигурки в циферблате включились как-то сами собой. Откуда-то я знала, что Вова не придёт ко мне до утра и будет сильно занят. Но почему-то продолжала ждать и смотреть в пустоту — на дверь, которая со временем почти потерялась в темноте, оставив за собой только серые очертания.