18 миль

Они оба выходят из машины молча, но Шейну не составляет труда прикинуться дурачком: - Я думал, мы поедем дальше. На Рике серая как полицейские будни рубашка старика-фермера, а волосы мокрые на загривке, лоснятся от пота. Ворот рубашки тоже влажный, потемневший. - Поедем, - суровым тоном соглашается Граймс. Шейн кладет обе ладони на капот Форда, словно его собираются обыскать. Металл раскален от дневного солнца и подушечки пальцев хочется отдернуть при первом же прикосновении. Рик стоит поодаль на перепутье четырех дорог. Это какой-то мистический крест – четыре дорожных ленты на стыке городов, штатов и бесхозных пшеничных полей. Шейн не оборачивается к говорящему, словно это именно Рик хочет его обыскать, и он застывает в томительном ожидании. Навскидку: Рик – учитель, а он нерадивый ученик, оставленный после уроков. И это так чертовски вымораживает, до ломящей боли в суставах. Рик упирает руками в бока: - Осталось 18 миль. 18 миль – это довольно мало раньше и достаточно много, чтобы быть убитым сейчас. Не так ли? - Тогда зачем мы остановились? – Шейн якобы озадачен. Рик проводит рукой по и без того засаленным волосам. Ведет ладонью назад, откидывая голову. Шейн автоматически касается пальцами своего бритого затылка прямо там, где осталось подобие шрама. Той белой полоски кожи, где еще не скоро начнут расти волосы. Бедный, бедный Отис. - Я хочу поговорить. Просто хочу поговорить. Я ждал неделю, пока мы это сделаем. Шейн вздыхает, чувствуя тяжесть в легких, пускай вокруг открытое пространство. Очень неудобно смотреть на суровое лицо Рика – он стоит против солнца, как нарочно. Шейн опускает взгляд на изношенные ботинки друга, скрывая раздражение. Он все понимает, предугадывая тему беседы. Никто не позволит убить мальчишку, как бы опасно его пребывание на ферме не было. Он же мальчишка, ребенок. Слабонервные защитники не способны поднять руку справедливости на беззащитное дитя, и Шейн едва ли не закатывает глаза, но вовремя сдерживает порыв. - Я все понимаю, - говорит он, разводя поспешно руками - нотации не нужны им обоим, - он ехал на ферму в отключке, не мог запомнить дороги... Шейн привык к Рику и смирился. Привык к его слабостям, к его нравственным тонкостям. К внутреннему чувству справедливости. Но даже старина Рик, которого он знает больше десяти лет, все еще способен удивить его больше, чем мир, покатившийся в преисподнюю. - Я не об этом. Рик говорит медленно, на выдохе. У Рика голос, как у отца-наставителя, который тонко наводит согрешившего сына на раскаяние. Шейн сейчас его ударит в лицо. Трусливый Дэйл догадался рассказать гениальную догадку насчет смерти Отиса всему лагерю; но на самом деле – плевать. Рик наглядно объясняет и задает вопросы по существу, как на допросе. У Рика все серьезно заверчено, но Шейн не провинившийся католик. Ему даже хочется думать, что он и не убийца. - Одному из нас не удалось бы выбраться... Очень хочется так думать. Шейну, чтобы скрыть нервную усмешку, приходиться отвернуться от Рика, сделать отчаянное движение руками – он должен сожалеть, а не смеяться. Тогда почему так хочется подойти к Рику и встряхнуть его за сутулые плечи? - Один выстрел в ногу и Карл жив, - весомый аргумент. Шейн спокоен и чист перед собой. Рик прожигает в нем дыру своими честными голубыми глазами, что мечут сейчас молнии. Моралист, праведник, он спрашивает, сделал бы такое?.. Нет, Рик Граймс, ты бы никогда не поступил так, у тебя бы не хватило ебаной смелости. Ты бы до последней минуты рисковал своим сыном. - А я и не говорил, что ты не поступил бы так же. Шейн все еще спокоен, потому что знает правду – Рик не поступил бы так. Потому что Отиса можно было оставить в живых. Потому что нужно было чуть больше усилий приложить ради жизни другого, незнакомого человека- и они оба выжили бы. И Рик, и Отис. И вернулись бы с лекарствами, как сраные герои. Шейн выпрямляет спину, позвонки хрустят. Ветер шумит колосьями, составляя приятный слуху отголосок нетронутой природы. Не окровавленой, не растоптанной, не сожженной, как все вокруг. Нельзя быть вечно хорошим парнем, Рик. Шейн качает головой из стороны в сторону, смотря с неподдельным сочувствием. Он подходит неприемлемо близко, чтобы разглядеть чистые голубые глаза. Подумать только,сколько в человеческие глаза вмещается тоски, отчаяния и бессилия. Дружище никогда не смирится с реальностью. Они почти лоб ко лбу. Они почти соперники. - Я больше не «хороший парень». Но Рик никогда не был ему соперником. И не в этот раз тоже. - Я готов на все. Шейн хочет сказать: ты не готов ни на что, но кивает. Потому что руки у Рика потряхивает – не от нервов – от недосыпа. И Шейн поджимает губы, думая, что нужно скорее уложить бедолагу в кровать. Тут Шейн дергается. Не смотря на жару – пальцы Рика холодные, шершавые. - Посмотри на меня, - Граймс сжимает скуластое лицо Шейна, цепляясь за подбородок, - Ты. Ты и Лори. Думал, я не узнаю? Шейн хочет отойти, брезгливо отвернуть лицо, ударить по руке. Рик фиксирует челюсть так, что еще движение – сожмет и исполнит желание накормить Шейна своими же зубами. Я все просек, говорит Рик, а Шейн держит голову прямо и уже не пытается вырваться, зачарованный холодом тона, жесткостью хватки. Смотреть в голубые глаза Рика не получается только из-за проклятого ослепляющего солнца, ведь чувство вины исчерпало лимит. Их лбы липнут к друг другу от пота. Шейн скользит взглядом по небритому подбородку перед собой, по треснувшим бледным губам друга и сгорает от невозможности донести правду. Объяснить ему все, наконец, блять. - Это - моя жена. Шейн едва заметно качает головой. Нет-нет-нет. Глупый Рик Граймс. - Это - мой сын. Помощник шерифа неумолим, он держит лицо Уолша, пока тот позволяет. - Это - мой не рожденный ребенок. Рик. Рик. Старина Рик. - Я буду жить, чтобы сохранить жизнь им. Ты ее не любишь. Ты так думаешь, но ты не любишь. Мы с тобой можем продолжать наше общение только при одном раскладе - ты согласишься со всем, что я сказал, и мы будем двигаться дальше. Шейн не согласен ни с чем, но он точно готов двигаться дальше. Рик отпускает его лицо и от Уолша не ускользает болезненное впечатление того, что разговор дается Граймсу тяжелее, чем ему. А должно быть наоборот. Цивилизация мертва, но Рик Граймс – его голубоглазый друг-спаситель – никогда не изменится. Он из тех, кто будет размахивать мечом справедливости, пока не лишится сознания. Шейн трет вспотевшую шею, стоя столбом на пересечении четырех магистралей, приходя в себя от забвения. Сегодня в голубых глазах Рика чего-то не хватало. Есть вещи, которые Шейн не боялся потерять, но их отсутствие удивляло. И Шейн растоптал это «что-то» своими военными ботинками, прошелся вдоль и поперек. Истерзал сомнениями, разорвал в клочья предательством. Люди называют это «доверием», люди зовут это «пониманием» и «дружбой». - Все началось с нескольких странных историй в новостях. Потом все было так быстро. Все случилось внезапно...Спустя две недели, когда я пришел в больницу, солдаты расстреливали людей в коридоре. Невинных людей, а не ходячих. Ходячие прорвались. Выхода не было, старик. И я это знал. Не мог с этим жить. Но мне пришлось. Шейн проговорил фразу, оценивая вес правды в ней. Девять из десяти. Рик ждет раскаяния, но он никогда его не получит. - Я не сохранял жизнь Лори и Карлу, - Шейн прикусывает губу, кивает обреченно, будто, наконец, сам признался себе в тайне, - это они поддерживали меня. А я...я даже не смотрел на нее до этого. И это тоже было правдой. Десять из десяти. Лори ему не интересна, как и жизнь До. Жизнь «До» ему уже не понадобится, и та Лори никогда не была привлекательной. Это был не его мир, не его условия. Как бы не хотелось признавать правоту назойливого старика Дэйла - факты оставались фактами. Привлекателен был лишь голубоглазый Рик и его судьба. Новый напарник. Святоша, в своем роде. Его волнение, его доверие, их разговоры. Привлекательно было пошутить в конце рабочего дня так, чтобы Рик подавился бутербродом с ветчиной и долго не мог остановить искреннего смеха. Шейн всегда смотрел уверенно и прямо, пережидая приступ хохота. День изо дня проходил одинаково хорошо. Рик говорит: я хочу проверить веревки. Хрупкая комплекция Рэндола, который от чего-то не задохнулся в багажнике, позволяет переломить ему шею одним движением, но Шейн послушно стоит рядом и наблюдает за угрозой их крохотному «обществу», оставляя планы на потом. Шейн смотрит на свое отражение и не узнает человека в нем. Рик утомительно рассуждает о грядущей зиме. Рик рассуждает о продуктах. Часто единственное, чем занимается Рик – рассуждает. Шейн знает, что за разговорами скрывается паническое беспокойство за их с Шейном отношения, беспокойство за отношения Лори с Шейном, беспокойство за не родившегося ребенка (конечно же, от Шейна), беспокойство за всю честную компанию придурков, которую он снова подвергнет риску. Возможно, Рик прав (и Шейн в первый раз признает это) – слишком много сил требуется на некоторые вещи. Например на то, чтобы не убить человека, а понести за него ответственность. Шейн задумчиво касается пальцем верхней губы, ведет по ней, смотря на равнодушное отражение. Чувствует он себя прекрасно. Черная точка среди желтых волн пшеницы абстрактно задевает его внимание, но мыслями Шейн далеко. Ходячий бредет по полю бездумно, его кожа, пожалуй, не очень хорошо реагирует на палящее солнце. А он все продолжает и продолжает идти. Зачем ему куда-то идти? Зачем ему существовать? Шейн ловит взглядом шаткую фигуру, но тут же забывает о ее существовании. Он никогда не станет одним из них. *** Отец Шейна – Мартин Уолш – на половину бразилец. Это многое объясняет. Характер, некоторые черты внешности. Безмерную любовь к Тако, в конце концов. Шейн никогда не бывал в Бразилии, но так и не смог до конца полюбить Америку. Страну, насильно воздвигнутую на костях индейцев. Штаты, выстроенные на руинах. Землю, сдобренную слезами. Вся страна - лишь сплошная неоновая реклама, ночные огни и чертова тысяча бесконечных дорог, сливающихся в единую сеть автомагистралей. Вот что такое для Шейна Америка – спертый клочок земли с жалкими выжившими. Территория, изъезженная вдоль и поперек. Ему, пожалуй, стоит пересечь Океан. Нужно попытаться найти вертолет. Одному. Все пошло по пизде. Лицо нещадно немеет, кровавые подтеки ноют, а засохшая кровь стягивает кожу лица. 15 минут назад ты почти мертв, а сейчас слушаешь шум мотора, сопровождаемый гулким биением сердца. 18 миль до фермы и ты спасен. Да. Он жив благодаря Рику, но ведь и Шейн позволяет Рику жить, иначе бы давно придушил его, еще тогда, в палатке, когда они жили в горах. И не придушить его - было самой большой ошибкой. Если бы кто-то и назвал это мудростью и силой – точно не Шейн. И Шейну Уолшу в первые за долгое время – по-настоящему грустно. Осознание приходит не постепенно, а сразу. Он никогда бы не вернулся даже за Риком. Трус или предатель?.. Просто не спаситель, но. Но Рик сильнее. Рик умнее. Рик мудрее. Шейн теперь должник. Шейн теперь слабак. Шейн теперь зависим. Рика распирает от гордости за содеянное, и если да – он славно это скрывает. Шейн ненавидит холодно, как-то не по-бразильски. Прикрывает веки в поисках терпения. Форд тормозит. Юное лицо Рэндола залито слезами и искажено мольбой. Рик равнодушен, Шейн все еще держит себя в руках. Они убирают мальчишку небрежно, словно он мешок ненужного барахла; даже Рику надоело открывать и закрывать багажник. Они оба садятся на раскаленный капот Форда, чувствуя, насколько нагрелся металл. Чувствуя, насколько все произошедшее вышло за рамки нормальности. - Если хочешь убить меня, понадобится что-то покруче, чем гаечный ключ. Шейн смотрит прямо перед собой, сжимает челюсти. Единственное, что он способен ощутить – унижение этой фразы, всю ее мощь и неповторимый тон Рика, который гарантирует, что тот знает все, о чем думает Уолш. В таком случае, лучше замолчи, мысленно просит Шейн. - Возможно и придется убить мальчишку, - Рик снова рассуждает, голос его хрипит, - Я подумаю об этом ночью. Непросто убить другого человека. И ты это знаешь. Шейн этого не знает; он сжимает и разжимает кулаки и смотрит на закатное солнце. Считает про себя. Идиотское бесящее бессилие перед Риком, перед его добротой, перед его комплексом мессии. - Это - моя жена. Это - мой сын. Это - мой ребенок. Звучит так, будто они оба не верят в это. Шейн усмехается, когда Рик твердо кладет руку на его плечо. - Если хочешь оставаться с нами, доверяй мне и иди за мной. Шейн не может больше доверять ему. Никому. Не умел и не самое лучшее время сейчас, чтобы начинать. Неужели это неясно? Неужели Рик готов оказаться в одной машине с человеком, который охотно скормил бы его толпе зомби еще полчаса назад? Неужели Рик настолько слеп? Нельзя быть вечным идиотом. В голубых глазах испытующая надежда, Шейн не может оторвать от них взгляда, какое-то время. Их чистота и доброта почти проникают в него. Долбанное всепрощение. Сила этого взгляда настолько велика, что иногда даже нужно брать контроль над собой, дабы не поддаться. - Тебе пора вернуться. Рик протягивает ему пистолет. Шейну хочется взвести курок и прострелить голову своего лучшего друга, чтобы больше не видеть обезоруживающий взор уставших глаз Граймса. Он вертит оружие в руках так, будто видит впервые. Он старается больше не смотреть на Рика. Америка слишком мала, думает Шейн, нужно выбираться. Это всего лишь штаты и кто знает, что там – дальше, за Океаном. Зараженные могли не добраться до других материков, в конце концов, им удалось не заразиться до сих пор, даже не смотря на постоянный контакт с мертвецами. Ему не пришлось всматриваться на этот раз – потерянный одинокий зомби все еще безуспешно пытался пересечь пшеничное поле, но остатки его ног предательски путались; он почти что падал, но раз за разом умудрялся продолжать свой ход. Бесповоротно, в какой-то безмолвной погоне за вечным гниющим перемещением в пространстве. Сейчас Шейн чувствовал себя как никогда здоровым и живым – нужно было действовать. Он никогда не станет одним из ходячих трупов, потому что он сильнее остальных. Кто угодно, только не он.