two ghosts

Небо сегодня такое безоблачное и яркое, что Найроби не верит своим глазам. Она слышит знакомые голоса и облегченно выдыхает. Приснится же такое. Правда, когда Профессор и Денвер уходят, становится так тихо, что голова начинает болеть. Непривычно тихо, кто-то ведь еще остался — погода такая хорошая, не могли все внезапно исчезнуть, она видела их буквально только что. Приходится подняться и взглянуть. — Чего уставились? — она улыбается в ответ на улыбку Берлина, но как-то нервно. Он выглядит грустным, Осло ничего не говорит, как всегда, а Москва, кажется, и не знает, что сказать, но он смотрит с такой теплотой, что становится нехорошо. В жизни так не смотрел. Странно это. — Плохой сон приснился? — вопрошает Берлин, откладывая блокнот в сторону и пересаживаясь на другой стул, лицом к ней. — Вроде того. Так вы чего такие… тихие? — она встает и подходит к столу. Берет свое пиво. Пьет. Всё кажется каким-то ватным — и жидкость, и воздух, и лица коллег перед глазами. — Ребята? — Найроби, — голос Москвы. Нерешительный. — Это был не сон. — М? — То, что ты видела. — А откуда ты знаешь, что я видела, Москва? — весело улыбается, на всякий случай садясь на стул. Голова кружится. — Боюсь, у нас немного разные фантазии — пока меня интересуют только наши два милли… — Дорогая, он прав, — Берлин. Уверенный. Какой-то даже ласковый. — Ладно… слушай, ты на самом деле мертва, — это был уже правильный Берлин, холодный и прямолинейный, их циничный лидер в маске, хоть и выглядел он всё ещё мягко, по-домашнему уютно (насколько такой пафосный мудак это может). — Мы это видели, Гандия выстрелил тебе в голову. Качественно. К сожалению, насмерть, и… — она швыряет бутылку в дерево рядом с ними, и он вздрагивает. — Какого черта ты несешь, Берлин, совсем спятил?! — Найроби наклоняется вперед и смотрит ему в глаза. — Что значит мертва? Тебе точно нужно меньше пить, мужик, и за пуговицу свою идиотскую мсти не мне, окей? — она смотрит на Москву и Осло в поисках поддержки и не получает в ответ ничего. — Что значит мертва, откуда ты… знаешь Гандию? — Найроби, он выстрелил тебе в голову и сбежал, как гребаный ниндзя, и если ты думаешь, что я бы не отдал всё на свете, чтобы лично лишить мудака жизни, то ты очень плохого мнения обо мне как о твоем коллеге, лидере, соратнике и друге. Слова заставляют её вздрогнуть. Немного задуматься. — Откуда ты его знаешь? — Я был в Банке за какое-то время до Монетного двора. Притворился серьезным специалистом, провёл с ним три славные минуты жизни. Знаешь, — он вдруг понижает голос, — я должен извиниться. — За что? — растерянно. — Я ведь сразу сказал, что его нужно убить. — Что сказал? Кому? — она совсем ничего не понимает. Москва куда-то уходит. Видимо, сын опять что-то натворил… — В смысле, Гандию убить? Берлин колеблется, как будто сказать это даётся ему с трудом — что уже тяжело представить и ещё тяжелее наблюдать перед собой. — Палермо и Профессор. Ты ведь знаешь, что это наш с моим Мартином план. Я сразу сказал им, что нужно убить Гандию, он был слишком опасен, и… Палермо, как ты… можешь заметить, меня не послушал. Я, честное слово, чуть из мёртвых не восстал, потому что… Найроби влепляет ему пощёчину. Берлин даже не морщится, только вздыхает и устало трёт лоб. — Милая, даже если я трипую, почему ты так легко понимаешь смысл моих слов? Почему ты знаешь, кто такие Палермо и Гандия и что за херня происходит в Банке? — он берет ее под руку и резче нужного тащит из-за стола. — Идем, покажу кое-что. Найроби напугана.

***

— Это что? — Твои похороны. — Бред какой-то. — Это охрана управляющего, ну, собаки Гандии. А это, — Берлин указывает на деревянный ящик. — Твой гроб. С твоим именем. — Почему нас никто не видит? Они стоят так рядом. Так близко. Вокруг репортеры, бешеная толпа их фанатов в масках и во всем красном. Полиция. Они открывают ящик, самый заносчивый журналист что-то краем глаза видит, и на мгновение толпа замолкает. Найроби падает на колени и беспомощно смотрит на себя. Берлин гладит ее по спине. Она чувствует его касания, слышит его дыхание и успокаивающий шепот. Видит свое тело. Тянется прикоснуться к нему и испуганно отдёргивает руку. Холод. Этот кошмар не укладывается в голове. Найроби смотрит на свои руки — те, которые она чувствует и которые, вроде как, всё ещё её часть — и мотает головой. Вот они, на месте, двигаются, но… кажутся всё равно ненастоящими. Она сама ненастоящая. — Знаешь, — медленно говорит Найроби, наблюдая, как её гроб уносят, — мне на секунду показалось, что что-то будто пытается меня оттолкнуть. Или сбить с ног. Я решила, что организм просто ослаб. — Это я был, — Берлин вздыхает, и на его лице читаются эмоции. Скорбь. Тоска. Кажется, чувство вины. В её голове проносится мысль, что она с каким-то неправильным Берлином тут застряла. — Когда Палермо попали осколки в глаза, я оттолкнул его от пули каким-то чудом, так что ему, можно сказать, повезло. Я даже в бога почти поверил, но я ничего не смог сделать сейчас. — Берлин, ты буквально мёртв. — Ты тоже, так что не начинай. Она кивает и смотрит на толпу вокруг, на здание Банка, на чистое-чистое небо. Захотелось рассмеяться. — Да, кажется, ты прав. Берлин протягивает ей руку и пачку сигарет. — Зайдём внутрь? Если хочешь. Им всем очень больно, зрелище… тоскливое. Найроби встаёт и закуривает. — А ты всегда там был или… — Каждую секунду, дорогая, — он выдавливает ободряющую улыбку. — Можно сказать, ваша хреновая ситуация могла быть ещё хуже без моей бесконечной моральной поддержки. — Ты засранец хренов. — Разумеется. Они идут в Банк, держась под руку, как будто сегодня самый обычный день, а они простые клиенты. — Погоди, — Найроби останавливается перед дверью. — Я хочу знать — ты так разбит из-за чего-то конкретного, или смерть всех делает такими? — Я не разбит, — удивлённо. — Берлин, я никогда не видела тебя таким. Он слишком долго тянет с ответом. — Это тема для слишком долгого разговора. — Мы не торопимся. — Слушай, здесь всё-таки прямой эфир, — смешок, — и им нужно вытащить инспектора, — его голосом можно резать воздух. — Ты про Лиссабон? — он кивает, и Найроби смеётся. Нервно, растерянно, на грани слёз, но она рада чувствовать хоть что-то. — Боже, я и не знала, что она тебя так бесит, просто чудо. — Моему брату больше шло целоваться с моим Мартином. — Что? — смех прекращается. — Ничего, — он пожимает плечами и тащит Найроби в здание. Она на секунду думает, что, может быть, даже не сойдет с ума.

***

— Меня зовут Мартин Берроте. Найроби обходит всё здание. Наблюдает за всеми. Берлин куда-то пропал, и она поначалу не обращает внимания — занята собственным шоком и попытками хоть кому-то хоть слово сказать. Потом замечает и… находит его здесь. На полу рядом с Хельсинки и Палермо. Это кажется неловким и неправильным, но она касается плеча Берлина, чтобы привлечь внимание, и у того в глазах слёзы. — Ты меня пугаешь, — сообщает она и садится рядом. — Что случилось? — Я был ужасным мудаком. — Я знаю. — Как думаешь, они друг у друга в надёжных руках? — Берлин взволнован. У него дрожат руки, только совсем не от болезни. — Сейчас ты бы позволила Мартину быть рядом с Хельсинки? — Да, конечно, — растерянно. — Ему… кажется, жаль. — Правда, жаль. Я слышал ваш разговор о любви. Хочу сказать, что ты была неправа. — Ничего… ничего страшного, — Берлин тяжело вздыхает, встает и идет в коридор. Найроби спешит за ним. — Ты ведь не знала. И, я должен сказать, мне жаль, что у тебя всё так вышло с Хельсинки. — Он справится, я не думаю, что… — Я про твою любовь к нему, — он резко останавливается и смотрит на нее. — Я был на его месте. Мартин был на твоем. Я только недавно понял, как это больно. Найроби вздыхает и пожимает плечами. — Такое случается. Сейчас уже какая разница? Берлин наклоняет голову набок и пожимает плечами. — Никакой, наверное. Не знаю. Нам надо их сберечь. — Как? — Найроби начинает понимать, почему у него все время такой взгляд. — Мы мертвы. — Чем-нибудь вроде надежды. Знаешь, почему всё вышло именно так? Потому что наш с Мартином план — самоубийство. Всегда им был. Брат вынудил меня прекратить это дело. — Ну, вы же оба знали про Монетный двор? Почему Палермо там не было? Мне кажется, что… эти двое прекрасно ладят. — Потому что Профессор ему не доверял. — Тогда почему сейчас… — Найроби, я мёртв. Когда эти идиоты попались, у него не было другого выбора. Я… мы… мы все трое сгенерировали слишком много боли. Такое случается. Она поражённо качает головой. — Когда ты рассказал мне о нем, я не думала, что всё так сложно. — У нас бесконечно много времени, так?

***

С появлением Лиссабон в Банке всё становится хоть немного, но лучше. Увереннее. Берлин со стороны напряженно наблюдает за тем, как она разговаривает с Палермо, Найроби слушает, как Палермо разговаривает с Хельсинки. Они сидят со своими самыми дорогими людьми постоянно, без хоть какого-то перерыва, уже дня три. И вскоре… да, операция подходит к концу. Найроби хочет посмотреть, что происходит у Профессора, но Берлин останавливает ее — мол, даже ему не хочется так нервничать, так что и ей не стоит. Пусть всё идет по плану. — У Мартина было несколько гениальных идей, как выйти отсюда, — Берлин сидит на полу рядом с кучей плавленого золота, которое теперь выгружали, — и я не помню, чтобы он делился ими с кем-то целиком. — А с тобой? — Найроби стоит рядом и наблюдает за Боготой. Он выглядит бодрее, чем многие в здании, хотя чувствует себя опустошенно. План есть план. Он не будет умирать или страдать здесь, он сделает это на свободе и по своим условиям. Найроби молча им восхищается. — Со мной да, но, Найроби, я тебя умоляю, — Берлин поднимает на нее глаза, — я даже слов таких не знаю. — Супер. — А то. Я к тому, что если с ним что-то случится, им всем конец. Даже если Серхио всё знает, он их не вытащит чисто физически. Найроби кивает и вздыхает. — Знаешь, меня тогда поразило, как вы легко скрывали ваши отношения. — Брось, мы же не Токио и Рио, — тихо фыркает, — а сразу раскрыться, как Москва и Денвер, мы не могли, это было бы нарушением его собственных идиотских правил. — А он ведь спалил тебя полиции, кстати. С той пуговицей. Берлин тихо смеется. — Я наехал на него по телефону. Сказал, что он не тянет на настоящего лидера, пока не раздает настоящих наказаний. Я даже горжусь им за это. — Вы дико странные, — Найроби вздыхает и снова переводит взгляд на Боготу. — Слушай, а как вы познакомились? — Работали на одном аукционе вместе, лет двадцать назад, — Берлин кивает, — иногда потом пересекались. Он друг Мартина больше, чем мне, на самом деле. — А с Марселем? — Не помню, — сообщает он после паузы. — Правда, совершенно. Как будто он всегда был рядом. — Невероятная из них компания друзей жениха, — фыркает Найроби. Берлин смеется. — Гей, сварщик, библиотекарь и немой, — кивает ответственно. — Все ведь очень хорошие люди, скажи? — Конечно. Найроби наблюдает за тем, как золото — ее гребаное золото! — готовятся выгружать из здания. Берлин исчезает, чтобы найти Палермо, и… — Ты сдурел совсем, объясни мне! — испуганно восклицает он, даже не удивляясь, когда Мартин оборачивается и медленно опускает руку с пистолетом. — Трупов не спрашивали. — Мартин… — Это мое творение, — они делают вид, что так и должно быть, что живые всегда разговаривают с мертвыми, что все в порядке. — Без него и без тебя у меня нет жизни, ты ведь знаешь. — А Хельсинки? — Что Хельсинки? Он разберется. — Мартин, я хочу, чтобы ты вышел отсюда живым и жил дальше. — Я люблю тебя, — они оба замирают от неожиданности. — Я так сильно люблю тебя, что… — Выйдешь живым. Я видел, как у вас тут дела, все идет хорошо. Вы сможете уйти вовремя. — Андрес, заткнись. — Тебе не придется здесь оставаться, ты спокойно выйдешь, ясно? Ты выйдешь отсюда. С Хельсинки. Еще раз поднесешь пистолет к голове — я тебя ударю, серьезно. Мартин беспомощно смотрит на него. — Я так сильно скучаю по тебе. Берлин кивает. — Надень жилет. Убери пистолет. Дай себе шанс на жизнь, хорошо? Мартин ничего не отвечает, но ему и не нужно — Берлину хватает одного его взгляда, чтобы исчезнуть.

***

— Это не твоя вина. У Хельсинки появилась возможность передохнуть пару минут, и он чуть не давится водой, когда видит Найроби. — Уж не знаю, — он вздыхает и пожимает плечами. — Думаешь так? — Знаю. Со стороны виднее. — Мы должны были выйти вместе. — Мы даже не должны были сюда заходить, ты знаешь, кому принадлежит план, — Найроби садится рядом, — ты выйдешь с ним. — Как скажешь, королева, — они оба смеются. — Мне безумно жаль, — она мотает головой. — Найроби, правда. — Забудь. Зато отсюда хорошо наблюдать за вами, — Найроби улыбается почти искренне, ей это важно. Хельсинки кивает и допивает воду. — Мне нужно идти, — он вздыхает. — Мы ведь больше не увидимся? — Я даже не знаю, почему мы можем говорить сейчас, и… — Я буду скучать, — Хельсинки тоже улыбается. — Пока, милая. — По… пока, — Найроби кивает и остается смотреть. Отсюда хороший вид. Она не знает, куда Берлин подевался, потому что он не возвращается вплоть до самого отхода, но возникает из ниоткуда, когда Палермо оказывается вне здания. Счастливо, как ребенок, улыбается. Найроби смотрит, как отряды полиции врываются в здание. — Возможно, наше положение не такое плохое. — Возможно, — он кивает и протягивает ей руку. — Смотри, сейчас они снова никого не найдут. — Это действительно гениально. — Да, Мартин — гений, — гордо. Найроби смеется. Есть в этом что-то умиротворяющее. Так или иначе, операция завершилась успешно.