Тич ми, бич

Намджун вот уже три года учится на лингвиста, что и логично: его мать — коренная американка, которая, переполненная светлыми мечтами о Корее, ничтоже сумняшеся вышла замуж за его отца. Надежды, правда, не оправдались: соседи по подъезду оказались мерзкими, общество — токсичным, да и с реализацией в принципиально новом социуме возникли проблемы. Вероятно, поэтому она, когда Джуну едва исполнилось десять, шустро собрала чемоданы и, помахав на прощание ручкой, вернулась на родные земли — устраиваться в сомнительного вида конторку адвокатом и, вроде как, жить припеваючи до конца своих дней. Что с ней сейчас, чем она занимается, Намджун, признаться честно, понятия не имеет: как-то не горит желанием доставать свою дражайшую матушку. И пусть после её отъезда оборвалось всякое общение и интерес к судьбам друг друга, но одного плюса жизни в двуязычной семье не отнять: у Намджуна с детства великолепный английский, а родной корейский в сочетании с ним давал как минимум хороший балл в школе, и как максимум — светлое будущее переводчика. Намджуну двадцать три и он влюблён в английских классиков. Намджуну нравится мокаччино и он ненавидит своего соулмейта.

***

На часах 21:56. Намджун стискивает зубы и с плохо сдерживаемой ненавистью ждёт появления осточертевших шпаргалок по английскому. То, что его соулмейт младше, он понял ещё тогда, когда по достижении шестнадцатилетнего возраста не обнаружил на теле каких-либо отметок от слова совсем. Поскольку два плюс два всегда равняется четырём, а предположить, что его соул за несколько месяцев не нахватал хотя бы ссадин или синяков — немного нереально, Джун смирился с ситуацией и тихо-мирно продолжил ждать свою судьбу. Ждал год. Ждал два. И три. Спустя четыре года начали возникать опасения, но в целом терпимо — в конце концов, что такое четыре года разницы в наши дни? Через шесть лет он научился жить с мыслью, что, возможно, для него соулмейта не предусмотрено, однако прошло семь лет… И началось это. С периодичностью примерно раз в месяц на его руке начали появляться корявые шпаргалки, и если с бесконечными формулами по физике он ещё мог смириться, то спустя примерно два дня после них появилось… это. На запястье, максимально мелким почерком, чтобы не заметил учитель, было криво выведено следующее (гениальное): The most impotant part of intepersonal relationchips is mutul undestanding* И тогда Джуну захотелось убивать. Среди своих друзей, кои изобилуют филологами, переводчиками и даже начинающими поэтами и писателями, Намджун прославился крайне ревностным отношением к своему фактически второму родному языку. За корявое произношение, грубые грамматические ошибки и слова: «Да кому вообще нужен этот английский», Джун может не то что треснуть, но и устроить кровавую вендетту, а подобное надругательство над любимым языком и вовсе заставляет его возненавидеть своего соулмейта. На фоне таких моральных потрясений тот факт, что его соул оказался младше на семь лет как-то прошёл мимо него. Да хоть на десять, какая разница, если под его святыней нагло помочились грамматическим раздраем и ужасным почерком в довесок? Вопиюще неправильные надписи появлялись и дальше: примерно в один день недели и одно и то же время, ближе к ночи. Видимо, нерадивый соулмейт зубрил материал менее, чем за сутки до его сдачи, а шпоры записывал по привычке, или, что ещё проще объясняло казус с надписями на руке — разные часовые пояса. Вполне возможно, что пока у него ночь, у соула самый разгар дня, и это объяснение звучало для Джуна лучше всего. Терпение лопается, как мыльный пузырь. Видя на руке вопиющее: Incopyrigtable Намджун не выдерживает и стирает свой ночной кошмар, черкая вместо него гневное: Uncopyrightable, маленький кретин

***

Сокджину только-только исполнилось шестнадцать: он юн, романтичен и преисполнен мечтами о соулмейте. В его голове это выглядит примерно так: как только ему стукает необходимое для действия соулмейтства количество лет, очаровательная и скромная девушка как по мановению руки появляется прямо у него под носом, с милой улыбочкой и пахнущей духами любовной записочкой впридачу. Стоит ли говорить, насколько грустно, оказывается, сталкиваться с реальностью? — Казах! Эй, ты меня вообще слушаешь? Джин выныривает из состояния прострации, мутным взглядом пялясь на своего лучшего друга Александра. «Казах» — прозвище, данное ему с первых дней в начальной школе и закрепившееся для того, чтобы прошагать с ним долгий путь вплоть до десятого класса. Не то чтобы в нём было что-то расистское — нет, скорее шутливо-безобидное, но если бы его отец, чистокровный кореец, переехавший в Россию ради любви (читать как из-за упрямой мамы), услышал бы, как его называют в школе — устроил бы скандал. Сокджин же, родившийся и выросший в русском менталитете, относился ко всему много проще, переняв от своего окружения лёгкий налёт пофигизма и львиную долю сарказма. — Да слушаю, тут просто… — ведя бровью, он показывает Александру надпись на руке. — О, так твоя соулмейт — кореянка? Долго же она молчала, однако. И что там, трогательное признание в любви? — не дожидаясь, пока друг переведёт ему надпись, Александр фоткает ряд каллиграфических буковок рядом с написанным определённо не Сокджином английским словом, после чего, не долго думая, вбивает его в переводчик и заходится безумным смехом. — Аккуратнее, — шикает Джин. — На тебя вся столовка смотрит. — Ну и пусть смотрят, — хохочет Александр, показательно смахивая несуществующие слёзы. — Пусть подходят, посмеёмся вместе, маленький кретин! Сокджин разочарованно стонет, и, выкрикивая: «И ты, Брут», — обречённо валится на сложенные на столе руки. — Да ладно тебе! — примерно через минуту Джина легонько тыкают в плечо. — Кореяночка с характером попалась, всякое бывает. — А вдруг… — начинает Сокджин, заставляя Александра заинтересованно повернуться в его сторону. — Вдруг это и не кореянка вовсе… — Как не кореянка? — не понимает тот, озадаченно хмурясь. — Пишет же на корейском, или ты думаешь, что она иностранка? Их диалог прерывает истеричный школьный звонок, и Сокджин мысленно выдыхает, уже жалея о том, что сболтнул лишнего о своих опасениях. Оно и к лучшему, что Александр его не понял: они, конечно, друзья, но в России, как, впрочем, и в Корее, о таких связях лучше не болтать, да и не знает он, как тот относится к потенциальным (возможно!) геям. … Через пару дней, получая пять за диктант по английскому, он с благодарностью вспоминает своего соулмейта, исправившего его наспех переписанную шпаргалку. Откидывая в сторону колпачок от чёрной ручки, он максимально аккуратным почерком выводит на запястье короткое: Спасибо тебе, соулмейт

***

Намджун удивлён. Нет, правда, очень удивлён. Признаться честно, он не ожидал никакой благодарности за свой лингвистический срыв: возможно, парочку матов на запястье правой руки, но точно не то, что вывела его родственная душа. «Ладно, возможно, ты не такой уж и кретин, — думает Намджун, — но точно маленький». Задумчиво постучав ручкой по краю стола, Джун аккуратно кладёт её на положенное место: вся канцелярия мужчины рассортирована по цветам, материалам и прямому предназначению. Друзья, видя этот импровизированный рай педанта на столе Намджуна, как правило, качают головой и говорят, что он ведёт себя как маньяк. Может быть, зато когда грянет конец света, в их останках спустя сотню лет найдут горы грязных носков, сваленных в одну кучу, а в его — максимально чётко разложенные принадлежности для учёбы. Отвлечённый мыслью про то, что скажут, глядя на их скарб, гипотетические потомки после гипотетического конца света, Намджун упускает момент, когда на его руке исчезает таинственная надпись и появляется формула по физике. — Ну, кажется, всё встало на свои места, — немного удовлетворённо хмыкает он, рассматривая чужие каракули. Конечно же, его чистоплюйская душа не признается в этом никому, но за несколько месяцев появления местами неверных, а то и оскорбительных шпаргалок, он успел привыкнуть к своему соулмейту, его методу сдачи экзаменов и вечным следам от ручки на безымянном пальце правой руки.

***

Сокджин недоверчиво смотрит на родителей: — Вы издеваетесь надо мной?! — Как ты разговариваешь со старшими? — упрекает его отец, но скорее для проформы, чем для воспитания. Несмотря на то, что это предложение было выдвинуто ими же, они прекрасно понимают, как тяжело человеку, родившемуся и выросшему в определённой среде, быть выдернутому из неё в почти совершеннолетнем возрасте. — Что я буду делать в Корее?! — пытается вразумить мать Сокджин. К слову, мишень для посеивания сомнений он выбрал верную — изначально именно мама настояла на том, чтобы они жили в России, а значит, убедить её остаться будет много проще, чем отца. — Джинни, мы с отцом долго думали, прежде чем сообщать тебе эту новость, и решили, что в Корее нам будет лучше, чем здесь. Твоему папе предложили хорошую должность в местном филиале, а корейское образование откроет тебе двери на любую работу мира! Я могу быть принципиальной, но не тогда, когда речь идёт о благополучии моего ребёнка, — немного помолчав, она добавляет: — К тому же, Соджун, несмотря на почти восемнадцать лет жизни здесь, отвратительно говорит по-русски. Отец, который до этого кивал на каждое слово, как китайский болванчик, озадаченно хмурится. — Что вы иметь в виду, майн либерн гутерн? Мой русский идеаль, — спустя пару секунд с жутчайшим и почему-то немецким акцентом закривлялся Соджун. Комната наполняется смехом — как бы Сокджин не злился на своих родителей за то, что они собираются увезти его в абсолютно чуждую ему страну, подальше от друзей и всего, что он знал и к чему привык, они всё ещё его любимые, дурашливые мама и папа, рядом с которыми ему будет легче пережить любые невзгоды.

***

Аэропорт Инчхон в пять утра необычайно полон и кипит жизнью: люди, впрочем, не спешат толкаться, беспорядочно разбредаясь, кто куда, а организованно идут вперёд несколькими рядочками в зависимости от того, куда лежит их путь. Сокджину от такого порядка становится не по себе: та черта, которая присутствует у его отца в не слишком запущенной стадии и неимоверно напрягает, у корейцев возведена в абсолют. — Что ж, добро пожаловать домой, — бормочет мать, скептично наблюдая за синхронно переставляющими ноги людьми — кажется, она тоже не в особом восторге. — Рад, что вам всё нравится! — Сокджин подозревает, что отец как раз-таки единственный человек в их семье, который реально рад возвращению на свою историческую родину. Они вылавливают чемоданы под восторженные речи Соджуна о том, куда они пойдут и что сделают в первую очередь, находясь в Корее. Он не затыкается всю дорогу и, само собой, вырубается, едва переступив порог дома. Громкий храп знаменует, что их грандиозные планы придётся временно отложить. Сокджин отрывается от общения с Александром по СМС. Тот, несмотря на всю свою брутальность, потому что «девушки любят плохих парней», сердечно обнял его на прощание, наказав регулярно писать и непременно приезжать в Россию минимум раз в год. Честно говоря, иногда Джин жалеет, что его соулмейтом оказался не он, но это строго по секрету и лишь изредка, при воспоминаниях о его благодарности и полном её игнорировании родственной душой.

Алехандро, 6:35:

Ну и нахер его, соулмейта этого! Ты — лучший казах на свете, чувак

Да уж, то, что вместо такого классного друга ему достался великовозрастной зазнайка (стараниями Александра воображение вырисовывает образ восьмидесятилетнего старика из Англии, от скуки выучившего корейский) — большое огорчение. С другой стороны, Сокджин не уверен, что в качестве пары у них бы что-то получилось: так как они буквально перед самым отъездом ночевали вместе, Джин авторитетно заявляет, что готов придушить Александра за пагубную привычку слушать трот по утрам. Сокджин встряхивает головой и, наконец, оглядывается вокруг: так как он был поглощён беседой, внимание расфокусировалось и он даже не обратил внимание на дом, в который они въехали. Сам по себе он представляет двухэтажное светлое здание; обстановка внутри напоминает прованс. Снаружи есть небольшой садик, в котором уже примостились розы нескольких видов и цветов, внутри: три комнаты, включая гостиную, просторная кухня со столовой и две ванные. Он, конечно, видел это всё на фотографиях, но в реальности надуманные недостатки превратились в достоинства. Осмотрев их новое жилище, Сокджин признаёт, что оно выглядит намного лучше, чем то, в котором они жили в России. — Кажется, я смогу смириться с мыслью, что мне придётся жить в шикарной квартире с плазмой в гостиной, так уж и быть, — они с мамой дружно хихикают и решают позволить отцу немного поспать. Ольга, чтобы не терять времени даром, предлагает сходить в магазин за продуктами. Со следующей недели он должен пойти в школу, а пока у него есть несколько дней на то, чтобы прийти в себя и адаптироваться под новые условия. Благодаря отцу, который говорит с ним по-корейски, Сокджин владеет этим языком на одном уровне с русским, а потому языковой барьер между ним и местными жителями отсутствует. Ну и хорошо: одной проблемой меньше. Они с мамой чинно прогуливаются по светлым улочкам Сеула, болтая ни о чём и активно обсуждая местную архитектуру, сравнивая её с русской и устраивая дебаты на тему того, какая лучше. В какой-то момент Сокджин резко тормозит: руку словно что-то щекочет, как это бывает, когда по коже бегут мурашки или кто-то проводит по ней пёрышком. Отодвинув рукав, он удивлённо пялится на запястье: Ольга, идущая рядом, заглядывает через его плечо. — Какой милый соулмейт, — улыбается женщина. На руке Джина каллиграфическим почерком было выведено: «Ты в порядке?» Анализируя причины внезапного беспокойства до этого равнодушного к нему соула, он вспоминает, что в связи с их переездом не трогал руку, где писал шпоры, уже больше четырёх месяцев. «Что, одиноко стало, некого игнорировать?» — злобно усмехается Джин, но его мама, которой он об их сложных отношениях умолчал, решает, что он непременно должен ответить. — Давай, Сокджин, не будь чёрствым сухарём, как твой отец. Когда мы встретились впервые, он не поверил, что я его соулмейт, даже тогда, когда я написала «идиот» чёрным маркёром на руке. Сокджин горестно вздыхает и, взяв протянутую бескомпромиссной Ольгой ручку, рисует незамысловатое «Всё хорошо».

***

Намджун беспокоится: его соулмейт не пишет свои каракули уже несколько месяцев. И несмотря на то, что сам Джун ещё недавно плевался ядом в подтрунивающих друзей, уверяя всех, что ему не нужны безграмотные школьники, червячок волнения грызёт его изнутри. Получив смазанные буквы прямо под его вопросом, Намджун громко выдыхает от облегчения. По правде говоря, он не ждал ответа, беспрерывно пялясь на руку, что вы, вовсе нет! Возможно, немножко потопал ногой от досады и отправился на пробежку, по дороге решая заскочить в магазин. Сокджин же прогулочным шагом исследует местность: он благополучно дотащил пакеты с продуктами до дома (отец, к слову, в это время всё ещё спал) и решил ещё немного прогуляться по утреннему Сеулу. Бесцельно блуждая по узким улочкам, парень набредает на огромный парк — навигатор определяет его как Seoul Forest. «Как раз то, что я искал», — решает Сокджин, сворачивая в сторону высоких деревьев и манящего запаха хвои. Пройдя немного вглубь парка, он удобно устраивается на скамеечке, расположенной таким образом, чтобы открывался прекрасный вид на местную флору и фауну. Щебечут птички, неподалёку пробегают редкие белочки, а у Сокджина невольно проносится ассоциация с Гайд-парком в Лондоне. Тогда они ещё жили в Москве, он был на летних каникулах, а отец, решив, что сына нужно духовно и культурно просвещать, в один день принёс домой три билета в Лондон и брошюрку с изображением отеля. Сам Сокджин, кстати, экскурсионный отдых не воспринимает что сейчас, что тогда, предпочитая бесконечному передвижению релакс на пляже, однако Туманный Альбион произвёл на него неизгладимое впечатление. Да, Seoul Forest необычайно похож на Гайд-парк: такие же просторы, такой же свежий воздух, такой же перелетающий через бревно человек… Постойте-ка, что?! Сокджин подрывается со своего места и спешит на помощь пострадавшему: им оказывается мужчина лет двадцати-двадцати пяти, громко матерящийся на английском и с невыносимым трагизмом разглядывающий свои подранные коленки. Несмотря на то, что сам по себе он, как отмечает Сокджин, довольно симпатичный парень, в данный момент он выглядит так беспомощно, что больше походит на жалостливого щенка, которого погладили против шёрстки. — Ну что ж вы так, — Джин осторожно приземляется рядом с парнем и прикасается к местечку чуть выше левого колена. — Под ноги надо смотреть, когда мчитесь куда-то! Айщ, дайте посмотрю, — он сосредоточенно рассматривает пострадавшую область. — Да ладно тебе, я дойду до дома и там обра… — Ну конечно, — фыркает Сокджин. — Просто посидите на лавочке, а я сбегаю в универмаг неподалёку и куплю ватки со средством. Держитесь за руку, я помогу вам встать. Сокджин протягивает незнакомцу руку, и тот предпринимает робкую попытку подняться на ноги. В минутном процессе, сопровождаемом хрипами и стонами, рукав толстовки парня задирается непозволительно высоко, и ему почти удаётся встать, когда Джин, громко ахнув, роняет его обратно. — Да что ж такое! — ругается незнакомец, падая на пожухлую траву. — Ты… Вы… Ваше запястье, — не говоря ни слова, Сокджин демонстрирует смирившемуся со своей участью лежачего парню идентичные размытые чернила на руке. — Damn*, — бормочет тот, зарываясь лицом в разноцветную охапку из листьев.

***

— Проходи, разувайся, вешалка справа, — инструктирует Сокджина неудачливый незнакомец, которого, как оказалось, зовут Намджун. После того, как они прояснили свою истинность, Джун предложил пройтись до его дома, чтобы обработать колени и заодно познакомиться поближе. Джин даже не сомневался: кратко описав маме произошедшее (и, разумеется, умолчав о том, что его соулмейт — совершеннолетний мужик), а также получив её одобрение и напутствие в виде «Чтоб, пока не договоритесь о следующем свидании, я тебя на пороге не видела», он закинул руку старшего на плечо и поковылял вместе с ним вперёд, в счастливое будущее. Или не очень, там как пойдёт. И вот они здесь: в его уютной, довольно просторной квартире. Разувшись и повесив свою лёгкую куртку рядом с несколькими ветровками Намджуна, Сокджин с интересом осматривает жилище своего, прости Господи, соулмейта. Первое, что бросается в глаза: потрясающая его артхаусную душу чистота. Ни одной пылинки или детали, незапланированной интерьером: только то, что строго одобрил и расставил хозяин по периметру хорошо освещённого помещения. Светлые стены визуально увеличивали пространство; Сокджин удобно устраивается на диване, пока старший заказывает роллы на сайте популярной сети азиатской кухни. — Итак, что будем смотреть? — через пять минут Намджун осторожно приземляется на другом конце дивана. Джин, скептически осматривая расстояние между ними, ехидно подмечает: — Не бойся, я не Джеффри Дамер*. — Ага, — Намджун неохотно пододвигается ближе, едва ли на один миллиметр отлепляясь от подлокотника, — но и я не педофил, так что даже если мы истинные, я не хочу, чтобы ты думал, что я, ну… Имею на тебя виды. Понимаешь ли, я искренне убеждён, что школьники, живущие с родителями, немного не в состоянии принимать адекватные и взвешенные решения. Давай дождёмся момента, когда ты доучишься, определишься со своей будущей профессией и будешь точно знать, что хочешь от этой жизни? Не то чтобы я отказываюсь от отношений с тобой, но я не тот человек, который будет пользоваться чужой неопытностью. Пока ведь мы можем просто побыть друзьями, верно? Сокджин чувствует, как его затапливает неописуемое тепло: вдоволь понаблюдав за тем, как парни из параллели зажимают своих истинных в коридорах, при первой возможности утаскивая в туалет, Джин ещё тогда, когда думал, что его соулмейт — девушка, дал себе слово, что ни за что не будет обращаться с ней как с куском мяса. Сейчас же роли в каком-то смысле меняются: в этом парне Джин видит все те ценности, что денно и нощно оберегает сам. Это подкупает. Конечно же, это подкупает. — Я хочу посмотреть «Мумию», — говорит Сокджин после небольшой паузы. — О, это там где «Анаксанамун»? И тот странный парень, обвёрнутый в туалетную бумагу, не говорящий ничего, кроме «буэээ»? — Это мумия, — смеётся Сокджин. — Я смотрел её на русском, будет интересно услышать голос мумии в оригинале. — Ты знаешь русский? — удивлённо моргает Намджун. — Он звучит как перманентное безумие, неужели его реально выучить? Стоит ли упоминать, что фильм они так и не посмотрели? Весь день уходит на общение, знакомство и попытку притереться к друг другу: Сокджин рассказывает о своей жизни в России, лучшем друге Александре и тяжёлом быту в стране, где все считают тебя казахом или китайцем. Намджун внимательно слушает, кивает и с интересом задаёт вопросы о национальном колорите и наличии медведей на улицах. На все стереотипные вещи, высказываемые старшим, Сокджин демонстративно закатывает глаза: несмотря на то, что сам он не является русским, прожив в Москве шестнадцать лет невольно проникаешься солидарностью и определённой долей патриотизма. Раз и навсегда поставив точку в водочно-медвежном вопросе, он с превеликим любопытством слушает об учёбе лингвиста, смеётся над студенческими историями, параллельно поглощая заказанные суши, щедро сдобренные васаби. За приятным диалогом они совсем не замечают, как темнеет: только после третьего звонка мамы Сокджин понимает, что должен идти. — Я очень хочу придумать повод, чтобы прийти снова, — неожиданно признаётся Джин, зашнуровывая кроссовки в прихожей. — Как насчёт того, чтобы подтянуть твой кошмарный английский? Вполне возможно, что потом ты научишь меня парочке русских фраз, — Намджун ослепительно улыбается, сверкая ямочками направо и налево. — Обязательно! Май инглиш из вери бэд, — коряво декламирует он, заставляя Джуна страдальчески поморщиться. — Господи, ты ужасен! — они оба притворно пугаются, после чего Джин накидывает куртку на плечи и, не удержавшись, обнимает старшего на прощание, неприятно стукаясь носом о пуговку на футболке. — Ну ты чего, малыш? — Намджун ласково трепет его по тёмным волосам, открывая дверь и одаривая его тёплым взглядом. — Я позвоню тебе завтра, и мы договоримся о следующей встрече, хорошо? — Хорошо, о май тиче! — Сгинь, нечистая сила, — фыркает Джун, провожая младшего тёплым взглядом карих глаз. Сложится ли у них что-то с этим милым малым? В курсе только провидение. Ну и Александр, который всегда всё знает наперёд.

***

- 2 года спустя -

— Мам, он пришёл? — Нет, Джин, ты спрашиваешь это уже в пятый раз. — Прости, я просто волнуюсь, — Сокджин прикладывает руку к животу: его всегда тошнит, когда он переживает. — Ну ей-богу! — Ольга укоризненно смотрит на сына и успокаивающе похлопывает его по плечу. — Приедет твой принц, приедет, можешь даже не сомневаться. Прошёл почти год с тех пор, как он рассказал родителям о том, кем на самом деле является его соулмейт. Реакция, надо сказать, была довольно разнообразной: папа схватился за сердце, мама, не выдержав, громко заржала, утверждая, что с момента экранизации «Красавицы и Чудовища» он всегда напоминал ей Бель. «Веди своё Чудовище» — вот что сказала Ольга, когда её муж изъявил желание поговорить с истинным сына лично. Несмотря на переживания Джина, знакомство прошло просто прекрасно: убедившись, что Намджун — образованная, самодостаточная и, что самое важное, принципиальная и приличная личность, оба родителя сошлись во мнении, что охотно поменяли бы своего сына на Джуна. Да уж, Сокджин тогда затаил страшную обиду, клятвенно обещая как-нибудь отомстить. Интересная штука — время. Оно летит быстро, когда нам радостно, медленно, когда грустно, и только тогда максимально естественно, когда мы чувствуем гармонию с собой и миром вокруг нас. Несмотря на то, что последние два года прошли в полной суете, Сокджин только сейчас осознал, что ему исполняется восемнадцать, а совсем скоро он закончит учёбу и подаст документы в приглянувшийся ему сеульский университет. Перед ним открывается целый мир возможностей, новых интересов, знакомств и историй, и только одна вещь остаётся неизменной: его робкая, с каждой неделей расцветающая, подобно розам в их саду, любовь. Впервые Джин почувствовал, будто что-то кольнуло в груди, когда они лежали в обнимку на диване старшего и смотрели фильм. Это было примерно с полтора года назад, и он чётко помнит, что именно в тот момент губы Намджуна казалось особенно привлекательными и манящими. Он даже было потянулся к ним, как заворожённый, но был мягко остановлен чужой рукой: никакой близости до восемнадцати, максимум допустимых возможностей — обнимашки по выходным и праздничным дням. «Ну ничего, сегодня-то я с тебя всёёё стребую», — коварно потирает ручки Сокджин, впархивая на кухню, где папа корпит над праздничным тортом. Вообще, родители предлагали отпраздновать его совершеннолетие (девятнадцатилетие по корейском меркам) в ресторане, но Джин настоял на семейной обстановке: только он, мама, папа и Намджун. Тот самый Джун, которого он планирует зацеловать до смерти, когда родители благоразумно удалятся на давно оговорённый визит к бабушке. — Вот видишь, на что я иду ради твоей личной жизни, — хихикает Ольга, когда отец с воодушевлением вещает о том, как по ним соскучилась его мать. — Готова поспорить, половину вечера старая карга будет выпытывать, сколько мы зарабатываем, а вторую — пытаться свести твоего папу с той страшной соседкой со второго этажа. Сокджин качает головой, ещё раз благодаря мать за понимание и поддержку. Та лишь отмахивается и хлопает его по заднему карману джинс — сейчас Сокджин ничего не заподозрил, но потом он найдёт в нём упаковку презервативов с подписью «С любовью, ма». Папа громко матерится: одно из украшений с громким хлюпом грохнулось с торта. Одновременно с этим раздаётся звонок: Сокджин с визгом несётся ко входу, у самой двери затыкаясь, приглаживая волосы и быстро приводя себя в порядок. Родители посмеиваются, выглядывая из-за угла и мгновенно засовывая головы назад, когда в их дом заходит Намджун. На улице лёгкая морось — об этом ясно свидетельствуют влажные волосы старшего. Он призывно распахивает руки: привык, что Джин вешается на него при приветствии и прощании. Сокджин бы с радостью провернул их привычный трюк, но кое-что останавливает его от столь опрометчивого решения, а именно: две макушки, торчащие из-за угла и думающие, что их никто не видит. Скромно приобнимая Намджуна и наслаждаясь потрясающим естественным запахом старшего, Джин предлагает тому пройти: на кухне стоит торт и огромная корзина, назначения которой Джун при всём желании понять не может. — Привет, Чудовище! — Здравствуйте, миссис Ким. Когда это прозвище прозвучало впервые, Намджун крайне удивился, но быстро привык, и уже через два-три раза его применения оставлял Ольге смс и записки с подписью «Чудовище Сокджина». Тепло поприветствовав друг друга, Ольга дёргает мужа за рукав. Тот откашливается и желает им приятного времяпровождения, после чего уходит в коридор и начинает обуваться, а Ольга следует за ним, махая рукой. Им хватает трёх минут, чтобы ретироваться, а непонимающий Намджун подозрительным тоном спрашивает: — Ну и куда это они пошли? Мне казалось, что ты хотел отметить совершеннолетие в семейном кругу. — Да, вернее, это то, что я сказал тебе, чтобы ты не придумал причины, по которым мог бы соскочить! — Сокджин довольно усмехается, подхватывая корзину под руку. — Пойдём со мной, в качестве подарка я хочу ужин на свежем воздухе и поцелуй под луной. Джун послушно следует за парнем, мучительно обдумывая слова про поцелуй. Конечно, краем сознания он всегда понимал, что не сможет вечность находиться на «конфетно-букетной» стадии отношений с Джином, как бы того ни хотелось, но в его подсознании младший всегда будет миниатюрным шестнадцатилетним подростком, которого не то что целовать, тронуть страшно. С его мировоззрением оставалось только надеяться, что Джин никогда не узнает, что такое секс. — Смотри! Поднявшись по винтовой лестнице, Намджун ахает, выглядывая из-за спины Сокджина. Перед ними открывается потрясающий вид на вечерний Сеул: их дом, как и дома их соседей, располагаются на небольшом возвышении, что позволяет смотреть на большинство зданий сверху вниз. На самой крыше предусмотрено ограждение, а также пледы и подушечки, расположенные у его подножья. Намджун аккуратно усаживается на одну из них: Джин устраивается у него под боком, ласково потираясь о чужую грудь головой. В такой обстановке удобно молчать: никто ничего не говорит, изредка таская еду из корзинки и облизываясь на торт, припрятанный на десерт, но никто не чувствует себя неловко, наоборот — вечерний вакуум приносит успокоение и релакс. — Я всё ещё хочу свой поцелуй, — в какой-то момент шепчет Сокджин, наклоняясь чуть ближе. — Неужели, — одними губами отвечает Намджун, переплетая их пальцы между собой. — Да. Джин осторожно отлепляется от старшего, поворачивая голову в его сторону: тот не пытается отодвинуться, но и перетянуть на себя инициативу тоже. Решая, что если не взять всё в свои руки, то они не поцелуются до старости, Сокджин аккуратно накрывает пухлые губы Намджуна своими, чуть ли не пища от распирающего его восторга. Стыдно признаться (а в двадцать первом веке-то уж точно), но это был первый поцелуй в жизни Джина: до шестнадцати его не очень интересовали подобные вопросы, а потом… Потом он встретил Намджуна, и жажда поцелуев усилилась, но на этот раз не с абстрактным певцом/актёром/баскетболистом, а только с ним, и не с кем-либо ещё. С забавным чпоком отрываясь от губ напротив, Джин нежно смеётся в чужую шею, пуская правую руку гулять по намджуновым волосам. Тот же прижимает своего, кажется, парня, чуть ближе, после чего уточняет: — Помнишь, о чём мы разговаривали два года назад, в день нашей первой встречи? — А, это когда ты перелетел через бревно и разодрал колено? — Сокджин смеётся, замолкая лишь после ощутимого тычка в бок. — Да. Тогда я сказал, что ты сможешь адекватно оценить ситуацию спустя несколько лет, когда тщательно продумаешь, нужно ли тебе вот это вот всё, или нет… Это я к чему: ты всё ещё можешь сказать нет, если чувствуешь, что не хочешь сидеть рядом с моим дряхлым телом на одной лавочке в старости. Сокджин какое-то время молчит, опустив голову, после чего поднимает на старшего взгляд своих раскосых, карих глаз, в которых пляшут чертята: — Готовь мазь от радикулита, тупица, просто так я от тебя не отстану!

- - -

* — Наиболее важной частью межличностных отношений является взаимопонимание * — Чёрт (англ.) * — Джеффри Лайонел Дамер (англ. Jeffrey Lionel Dahmer; 21 мая 1960 — 28 ноября 1994) — американский серийный убийца, жертвами которого стали 17 юношей и мужчин в период между 1978 и 1991 годами