Ненавижу гречу

— Хватит, я тебе говорю, — Серёжа в очередной раз отпихивает протянутую ложку с гречкой, — Не буду я есть из ложечки и точка. Я тебе что, ребенок? В столовой детского дома стоял настоящий гул. Обед — это событие, которое не пропускал ни один житель, включая как детей, так и преподавателей, отчего порой протолкнуться к буфету, чтобы купить что-нибудь действительно вкусное к бесплатной «казенной» еде походило на закон джунглей, где выживал и добивался своей цели только лишь сильнейший. У Олега это каждый раз получалось с удивительной легкостью, и он, с видом победителя, успевал занять один из столиков у окна. — Голодным будешь ходить? — Волков недовольно нахмурился, опустив ложку обратно в чужую тарелку, перемешал кашу. — Я и левой есть могу, — рыжий фыркнул в ответ и забрал столовый прибор из рук друга, — Меня и так недолюбливают, а если увидят, что ты меня кормишь — так вообще подумают, что я немощный, слабый и больной. Разумовский, крепко держа ложку слегка трясущимися пальцами, набрал кашу вновь, немного поморщившись. — Ненавижу гречу. — Ешь давай. Подняв ложку над тарелкой, он, сосредоточившись на движении, потянул её ко рту, и уже у самих губ рука отчего–то предательски дрогнула и вся каша высыпалась обратно в тарелку и на стол. Волков, подавив смешок, протянул другу ладонь. — Это уже третья. Давай я тебя покормлю. Мимо, гогоча своим шуткам, прошли «старшаки», скользнули поверхностным взглядом по сидящим за столом. Рыжий отвернулся к окну, предпочитая не нарываться, прекрасно помня, как у него уже однажды силой отобрали те несчастные крохи наличных денег, которые ему удалось накопить. — Не буду я есть, — Серёжа, резко встав из-за стола, с гордым видом поправил загипсованную руку в повязке, покрепче перехватил сумку и направился к выходу из столовой, оставив друга доедать обед в одиночестве. Юноша вздохнул, обведя взглядом помещение, без особого интереса разглядывая своих «сожителей», которым и дела не было до того, кто тут кого кормит или кто у кого едва ли не на голове сидит. Отставил обе тарелки в сторону, захватил покупки из буфета и направился следом за Разумовским, прекрасно уже зная, куда тот направился и чем сейчас занимается. Поднявшись по лестнице на самый верхний этаж детского дома и найдя, как они полагали тогда, тайный лаз на крышу, тихо протиснулся в темный проем. Серёжа сидел у небольшого окошка — единственного источника света в этом царстве пыли и мелких насекомых, разбегающихся от шагов Волкова в тяжелых ботинках. — Левой рукой ты рисуешь лучше, чем ешь, — Олег опустился на пол рядом с рыжеволосым, который ни капли не удивился здесь чьему–то появлению, зашуршал упаковкой, аккуратно раскрывая ее, протянул печенье. — Все пялились, да? — оторвавшись, наконец, от блокнота, Разумовский поднял взгляд. — Никто на тебя не смотрел. — Точно знаю, что смотрели. Смотрели и хихикали. Чтоб у них у всех руки вообще отсохли и они ногами ели! — Серёж, — Волков вздохнул тяжело, словно не разговаривал, а как минимум вагоны разгружал третий день подряд, — Я еще раз тебе повторяю: никто на тебя не смотрел. И нет ничего предосудительного в том, что тебе кто–то помогает. Прежде, чем Разумовский начал вновь спорить, будущий наемник пихнул ему в приоткрытый для очередного «нет, я точно знаю» рот печенье. — Ешь. И так на девчонку похож, так еще и ветром скоро уносить начнет, если так и продолжишь голодать, придурок.