Со вкусом испанского вина

Отблески света в его глазах играли в дьявольскую, ему одному подвластную игру, и становилось понятно: никому, кроме него, этим вечером уже не выиграть. У нее был внушительный список неотложных дел, требующих немедленного исполнения, но один-единственный взгляд Шевалье, долгий, с присущим ему хитрым прищуром, — и она осталась, не произнеся о своих планах ни слова. Какое, ко всем чертям, это имело значение. Когда он подошел ближе, шаг за шагом, вынуждая ее неотрывно вглядываться в его глаза. Когда он небрежно подхватил со стола два тяжелых серебряных кубка, едва не до краев наполненных испанским вином. Когда, расплескивая вино, он вальяжным движением протянул кубок ей — дышать стало труднее. — Выпейте со мной. Этот мужчина, являющий собой образец притворства, фривольности и манер, граничащих с распущенностью, был ее наваждением, и теперь, когда их разделяло два шага, пелена окончательно затмила рассудок. — Я боюсь вина, — полушепотом ответила она, однако кубок забрала, не преминув коснуться пальцев Шевалье, пока на это была секундная возможность. Тот загадочно усмехнулся уголком губ и приподнял бровь. — Отчего же? — Оно толкает на… неприличия, — отчего-то это замечание показалось неуместным, хотя рассудок твердил, что оно уместно всегда, в особенности наедине с мужчиной. Но он только улыбнулся, склонив голову набок и одарив ее взглядом, описать который она бы не смогла, поскольку он одновременно был и неприличным, и насмешливым. Он часто смеялся, она видела, наблюдая за ним в салонах, но никогда это не было обращено лично к ней. — Моя дорогая, — прозвучало отчасти снисходительно, но это исчезло раньше, чем она успела бы заметить, поскольку он сделал ещё шаг навстречу и понизил тон едва ли не до шёпота. — Я бы сказал, вино к ним побуждает. Не отказывайте мне в компании, пить в одиночестве — дурной признак. После чего, звонко ударив свой бокал о её, он поднес его к губам и сделал два медленных глотка, не отводя от неё взгляда. Выбора не оставалось, вино казалось слишком притягательным, чтобы отказаться от него сейчас, и ещё более притягательным был взгляд, не требующий, но ожидающий, не подчиниться которому было невозможно. Терпкий напиток слегка обжëг горло, и показалось, что действует он практически мгновенно, поскольку едва она успела оторвать кубок от губ — как голова резко закружилась, и она едва не пошатнулась. Шевалье оказался близко. Сложно было сказать, это ли стало причиной головокружения или же оно произошло вначале, но то, как он подхватил её одной рукой за талию, окончательно дало понять, что ни о каких моральных устоях речь больше не шла даже глубоко внутри сознания. Мысли, ужасающе неприличные, были, к ее собственному ужасу, удивительно гармоничны, но зайти в рассуждениях дальше возможности не было. — Осторожнее, ma chérie, — промурлыкал мужчина в ее губы, обдавая их горячим дыханием, — вам стоит увереннее стоять на ногах. Еще секунда — и она сама, позабыв правила приличия, нарушила бы все, чему ее учили столько лет, и, возможно, после её терзала бы совесть. Но этого было уже не нужно: отпив ещё немного из бокала, он тут же коснулся ее губ, вовлекая вначале в мягкий, а затем в более настойчивый поцелуй со вкусом вина. Это было похоже на отчаяние в самой последней его стадии, даже если для графа это была всего лишь игра. Он любил её или он с ней играл — неважно, ведь она уже бесповоротно проигрывала как в одном, так и в другом, и была слишком пьяна, чтобы думать о наступлении утра. — И при чем же здесь вино? — уловила она его шепот, но не смогла бы сказать, сколько прошло времени, прежде чем наконец оторвалась от его губ, хоть и лишь затем, чтобы не лишиться рассудка и дать себе несколько лишних секунд. — Оно… — на выдохе, чуть более шумно, чем ожидалось, с надеждой, что ответ появится в голове сам собой, как только начало будет произнесено. — Побуждает следовать желаниям, — ответил он вместо нее, касаясь губами теперь ее шеи, и это было последним, что удалось запомнить, потому что за этими ласками, за ладонями, блуждающими по ее телу и ловко распутывающими все ленты корсета, за безоговорочной властью последовало желание полностью подчиниться его действиям. Все это это было недопустимо и отчаянно, но составляло ту самую ночь, которую хотелось вспоминать в течение всей жизни. Поскольку на поцелуи, основным вкусом которых было вино, не был способен ни один мужчина, которого она когда-либо встречала или встретит позже. Эта крохотная деталь огромного безрассудства принадлежала исключительно Шевалье.