before you left

Чонгук в универ не едет. Не хочется. Не можется. В голове одна только смерть, за его спиной — тоже. Она неаккуратно наступает ему на пятки, извиняется и спустя пару шагов вперед все повторяется вновь. Чонгук к ней не оборачивается, претензий никаких не кидает. Смотреть и разговаривать с ней нет желания. Ее можно было бы попробовать просто подержать за руку, но тогда в воспоминаниях всплывет то, что хочется на самой глубине оставить: сюда относится худоба ее ладони и шершавость кожи. Чонгук неоднократно предлагал в следующий свой приход принести увлажняющий крем, но она лишь отказывалась, мол, это не поможет. Какой-то крем с экстрактом алоэ ее уже не спасет. Чонгук понимал, принимал, но спустя какое-то время свой вопрос повторял, будто надеялся услышать что-то другое — заставляли отблески надежды на то, что она идет на поправку. Но она на поправку не шла, а ее состояние с каждым днем становилось только хуже и хуже, оставляя Чонгуку единственную возможность наблюдать со стороны, как медленно угасает внутри нее все живое. Чонгук мог бы попытаться что-то сделать, но он был просто не в состоянии. У него не было соответствующего образования врача, он не носил белый халат, не разбирался в лекарственных препаратах. Он мог, разве что, время от времени навещать ее и интересоваться ходом лечения, на что всегда она отвечала общими и однотипными фразами и переводила тему на него. И оно было понятно — кому хочется из раза в раз обсуждать то, что тебя медленно и мучительно убивает? Куда охотнее она бы поговорила о его жизни, которая с крахом рушилась, и эти осколки, что оставались после, прослеживались в его взгляде каждый раз, когда их глаза пересекались и они зависали на внутренних мирах друг друга чуть дольше минуты. Чонгук пытался найти внутри нее ответы на мучимые вопросы, пытался отыскать там правильные действия, пытался усмирить это нечто, что разрывало и втаптывало в грязь. Она же, наоборот, пыталась своими глазами воссоздать в его мире то, что не смогла воссоздать в своей жизни. Но у него там было что-то свое, недосягаемое до нее из-за огромного расстояния, пусть и сидели они всегда близко, держась за руки в надежде никогда более не отпускать. Но надежда их длилась всегда в районе часа: потом Чонгук уходил, ссылаясь на то, что у него очень много дел по учебе, хотя на самом деле на весь этот процесс и универ в целом он давно забил. Она понимала, кивала головой несколько раз, разбрасывая по подушке свои грязные, немытые несколько недель волосы, и отпускала с мыслями, что грузом, камнем свисающим с его плеч, она быть не хочет. Ее смерть облегчила бы и ее страдания, и страдания единственного оставшегося в этой вселенной любимого человека. Но смерть только забрала крупицы ее боли, оставляя на месте осадок еще более тяжелый, чем он был до этого. Его сложно взять в руки, сложно разглядеть под микроскопом, но очень легко почувствовать его присутствие каждой клеточкой тела, пусть и само оно в огромном организме по размеру именно их и напоминает. Вот и сейчас Чонгук это чувствует. Оно не вселяет в него облегченность, как могла подумать мама, не отбирает всю ту тяжесть, заставляющую горбить спину. Оно, как Намджун, с ноги бьет в нос. Чонгук думает, что хочет побыть один и понимает в это же время прекрасно, что в одиночку он не справится. Ему нужен кто-то рядом. Кто-то, кому будет не все равно. Кто-то, кто сможет просто обнять. Не обязательно даже, если он будет говорить. Пусть просто послушает. Даже если Чонгук будет немногословен или вовсе выберет молчание: пусть он будет готов выслушать все, что он когда-нибудь осмелится ему сказать. Даже если это никак не будет касаться всего произошедшего, даже если слова его будут на совершенно отдаленные темы, даже если он просто захочет помечтать — пусть рядом будет кто-то, кто все это впитает в себя, словно губка, а не позволит этому медленно убить еще одного. Чонгук бы все отдал, чтобы кто-то одел на него свою толстовку теплую, провонявшую запахом табака, протянул свою сигарету, устроившись вплотную, сам закурил, пропуская ядовитый дым в легкие и говоря тем самым, что все в порядке и уничтожают они себя оба. Никто из них не одинок. Пусть кто-то, кому не жалко будет медикаментов из собственной аптечки, поделится последними каплями перекиси и лейкопластырями. Пусть кто-то, кто бросил под ноги нечто дорогое, бросит это нечто еще раз, но в этот раз более аккуратно, а лучше, чтоб вообще не бросал, а положил в дрожащие ладони, понимая прекрасно, что он не выдержит и разобьет, поэтому оставляя свои руки на подстраховке. Пусть кто-то с именем Тэхен сейчас просто окажется в поле зрения. — Я думал, ты не придешь, — Тэхен сидит на скамейке рядом с подъездом, зажав губами сигарету, которой как будто специально для Чонгука осталось ровно половина. — Что ты здесь делаешь? «Я не хотел оставлять тебя.» — Я не хотел оставлять тебя. Чонгук молчит. Смотрит только на Тэхена, пытаясь осознать смысл сказанных им слов, пытаясь осознать просто тот факт, что он пришел к нему, что он узнал, где тот живет, и не понятно сколько времени просто сидел здесь, на морозе, не зная даже, придет Чонгук или нет, но продолжая ждать его, будто это действительно последнее, что он может сделать. Подарить Чонгуку место, где его будут ждать. Даже если это простая скамейка во дворе его дома: у Чонгука есть место, где его ждут. До этого обычно ждала всегда мама. Лежала, прикованная к постели, дышала тяжело, находясь в полусне, лишь иногда размыкала свои глаза, когда приходили медсестры или врачи, ела неспеша, пытаясь подавить всеми силами чувство тошноты и внушить себе безумный аппетит, а потом снова возвращалась в лежачее положение, потому что только так боль можно стерпеть. Но даже на эти муки она продолжала ждать Чонгука, продолжала думать о нем, осознавая прекрасно, что единственное, что ее волнует, это поел ли он, даже если ему не хочется точно также, как и ей, и хорошо ли он поспал этой ночью, даже если бессонница издевается над его телом точно также, как над ее. Не тот факт, что совсем скоро она умрет, а тот, что больше никогда не будет возможности как увидеть его, так и подумать о нем, пугал ее больше всего на свете. Даже когда врач пришел и с мрачным видом сообщил, что последние шансы приравнялись к нулю, она не огорчилась так, как огорчилась за час до смерти, что больше никогда не сможет спросить у Чонгука, откуда у него очередной синяк на теле, и отправить его за помощью к медперсоналу с полным пониманием, что он откажется. Чонгук напрочь забывает все правила гостеприимства. Он не спрашивает, замерз ли Тэхен, не зовет его скорее домой, не интересуется, как долго он тут сидит. Он просто садится рядом, протягивает нерешительно руку вперед, к сигарете, и замирает так в ожидании чужого согласия. Тэхен его дает. Вынимает остаток, передает аккуратно в длинные холодные пальцы, ждет, пока Чонгук обхватит своими, а потом прикоснется губами и сделает глубокую затяжку, сдерживая кашель. Наблюдает за тем, как медленно тот выдыхает дым, как смотрит сквозь полуопущенные веки куда-то сквозь, пытаясь уловить что-то на заднем фоне, но все впустую. А в голове две мысли, одна громче другой: она умерла и он пришел ради него. Но о первом думать смысла нет никакого, по крайней мере сейчас. Он может долго вспоминать ее и то, как ощущалась его жизнь в его собственной, но факта ее смерти это не изменит. Она умерла. И на этом точка. А вот Тэхен живой, настоящий. Сидит сейчас рядом, глаз с него не спускает, следит за каждым чужим движением, сам борется с желанием покурить, но молчаливо ожидает, когда Чонгук сам накурится и вернет ему сигарету. Не говорит ничего, потому что все что мог уже давно сказал. Дал знать, что Чонгук еще не все потерял, что есть Тэхен, который хочет, правда хочет держаться на расстоянии, но глядя на то, как медленно Чонгук рядом с ним крошится, крошится, крошится, протянуть руку вперед и притормозить его становится с каждой секундой все сложнее и сложнее. Тэхен не уверен, что сможет стать тем, кто точно убережет. Куда вероятнее то, что он сам нескончаемую боль ему принесет. Что вместо того, чтобы собрать, он разрушит оставшееся. Что вместо того, чтобы согреть, он разобьет тот лед, в который превратился. Что вместо того, чтобы излечить, он только покалечит. И дело не в том, что Тэхен приносит ему физические увечья, а в том, что чужую душу пятнает всеми существующими способами: тем, что просто сейчас сидит рядом, тем, что всегда появляется в поле зрения в нужный момент, тем, что всегда протягивает свои сигареты или накидывает на плечи толстовку. Тем, что Тэхен просто Тэхен, к которому тянет очень сильно. — Зайдешь? — шепотом спрашивает Чонгук, туша сигарету и выкидывая окурок в мусорку. — А ты приглашаешь? Чонгук кивает, потом поднимается, следя украдкой за движениями Тэхена, который делает все в точности то же самое, заходит в подъезд, поднимается до нужного этажа, медлит какое-то время, просто держась за ручку двери и наблюдая за тем, как Тэхен поднимается по лестнице, смотря себе под ноги, и наконец-то открывает дверь, заходя вперед и прося закрыть за собой дверь. — У меня беспорядок, не обращай внимания, — Чонгук говорит это, смотря на осколки кружки, валяющиеся на полу и блестящие от солнца, попадающего через окно. Тэхен снимает кроссовки, стягивает куртку, аккуратно вешая ее, и проходит вперед, за Чонгуком. Он шагает тихо, медленно, останавливается ровно в тот момент, когда останавливается Чонгук и оборачивается к нему: смотрит со страхом, легким испугом, будто забыл совершенно, что Тэхен зашел вместе с ним. Чонгук смотрит долго, не отрываясь, пытается поверить в тот факт, что вот он, настоящий, стоит сейчас рядом, под крышей его дома, ощущая под ногами пол его квартиры, и сам не сводит взгляд, будто условились оба в какой-то игре, где первый моргнувший становится проигравшим. А проиграть никак не хочется. Уверить противника в том, что ты — до конца. Приложить все те силы, чтобы доказать, что ты далеко не слабый, не немощный, ты справишься со всем, что свалится на плечи и что уже свалилось. Только вот Чонгук признался еще в больнице, что не справится. Сломается раньше, чем успеет подумать об этом. Он уже позволил Тэхену так влиять на него, он уже позволил ему наполнить собой все мысли, он уже дал ему все причины отступить на шаг назад и более никогда не возвращаться к подобному опыту. Тэхен давно уже завладел им полностью, Тэхен давно уже привязал к себе намертво, не отпуская ни на шаг, не позволяя дышать полной грудью, не разрешая расслабиться хоть на миг — боль умертвляющая настанет очень быстро. А Тэхену ничего другого не остается, кроме как смотреть, ожидая дальнейших действий, потому что сам он боится сделать хоть что-нибудь — выдаст себя сразу же. Слабость Тэхену нельзя показывать. Не потому, что тогда любой, даже Чонгук, сможет воспользоваться ей, а потому, что тогда Чонгук побоится на него опереться. — У меня еще хуже. Чонгук усмехается, отводит взгляд в сторону и проходит дальше, на кухню, подбирая на ходу осколки разбитой кружки и выкидывая их в мусорку. — Чай, кофе? — Кофе. У тебя курить можно? — Да. Чонгук говорит это больше для себя. Он живет здесь один недолго, до этого никогда не курил, но законом нигде не прописано воздерживаться от курения в помещении, поэтому да, теперь можно. Он ставит чайник на плиту, достает чистые кружки, насыпает кофе и старается не смотреть на Тэхена. Получается очень даже хорошо: желание пусть и рвет на части, но сдерживать его удается. Что явно не скажешь про Тэхена, который все это время всматривался с неподдельным любопытством. Любопытством узнать, о чем при этом он думает. Думает Чонгук о многом. Но вряд ли когда-нибудь осмелится сказать вслух. Просто потому, что боится быть непонятым. Не каждый день умирает твой родственник, а уж тем более настолько близкий. Не каждый день тебя избивает человек, внушивший себе, что он — твой соулмейт. Чонгук ни за что и никогда не поверит, что судьба свела его с таким, как Намджун. Не каждый день ты засыпаешь с мыслями следующим утром не проснуться. Чонгук не хочет, чтобы кто-то испытывал на себе все то, что испытывает сам. Может, где-то в глубине и есть это эгоистичное желание, но оно точно никогда не всплывет на поверхность и не станет объектом его собственного внимания. Чонгук прекрасно осознает неправильность подобной мысли, а потому хранит ее на самом дне. Чонгук просто хочет, чтобы попытались хотя бы поставить себя на его место. Необязательно досконально прочувствовать каждую ниточку, достаточно просто ощутить их присутствие рядом. Необязательно вникать в его слова, откладывая по отдельности где-то в памяти — достаточно просто выслушать все, что он скажет, не перебивая. Чонгук не уверен, что Тэхен сможет или захочет. Не уверен, что в мире вообще остался кто-то, кто смог бы хотя бы попробовать. Мама, чье внимание всегда было обращено на него, умерла, забирая с собой в могилу не чужую боль, а возможность разговаривать. Чонгук наливает в кружку кипяток и ставит на стол, садясь рядом с Тэхеном. — Меня пригласили на вечеринку. Сердце, почему-то, болезненно ударяется о ребра. — Тот парень? — Да. Чонгук молчит. Подбирает слова, собирает мысли, пока перемешивает ложкой горячий напиток, а потом спрашивает: — Что ты хочешь от меня? — Сходи со мной. Подходящее время. У Чонгука буквально этой ночью умерла мама, несколько часов назад он посмотрел на нее последний раз, еще раньше — говорил с ней в последний раз. Смотрел в ее открытые, живые глаза, которые изучали его будто впервые, будто до этого никогда не видели. Чонгук еще мысленно не отпустил ее. Не смирился с утратой. Не смирился с тем, что Тэхен сидит рядом и единственный, пожалуй, кто знает об этом. И, наверное, единственный, кто принимает. Потому что Чонгук уверен, что ни завтра, ни после завтра, ни через несколько лет не сможет до конца осознать, что его мамы больше нет — сейчас она под белой простыней, через пару дней — под крышкой черного гроба. Но ее образ останется чуть более ясным. Он не будет захоронен: ни под навесом времени, ни под навесом любви. Его смерть, разве что, сможет загубить окончательно. Но Чонгук не планирует умирать. Это страшно. Погружаться во мрак, из которого не выбраться — страшно. Так хотя бы есть бледное солнце по утрам и свет мигающей лампочки на кухне. — Зачем? Тэхен не знает. Просто что-то подсказывает, что-то тянет его. Что-то неведомое нашептывает, чтобы Чонгук выделил время на эту дурацкую, глупую вечеринку. Может, дело в том, что Тэхен не хочет быть там один. Конечно, будет Юнги, который его туда и пригласил. Но разве может он хоть о чем-то с ним поговорить? Нет. Не то, чтобы с Чонгуком он мог любое предложение развить в разговор на несколько часов. Нет. Просто с Чонгуком хорошо, когда он просто сидит рядом. С Юнги же хочется разорвать ногтями горло и перестать дышать. Тэхен даже не из-за того, что Чонгуку надо отвлечься, предлагает это. Он подумал об этом еще до того, как узнал о смерти его матери. Тэхен понимает прекрасно, что в такие моменты лучше не отвлекать. Лучше дать боли заглотить полностью, а потом, когда тело привыкнет, она начнет медленно отпускать, позволяя дышать чуть глубже; потом дыхание нормализуется, сердцебиение восстановится, артериальное давление вернется на прежние цифры. Жить легче не станет. Но хотя бы немного отпустит. Поэтому это надо просто перетерпеть. Самому или с кем-то. Чонгук выбрал с кем-то, раз на одном дыхании сказал об этом Тэхену. Только вот он сам не уверен, что сможет как-то помочь. У него никто не умирал, да и как бы ты не пытался представить боль от утраты — не получится приблизиться даже на пару шагов. Тут надо испытать все самостоятельно, чтобы хотя бы была возможность понять, о чем говорят. Но и это вряд ли сможет помочь. Люди ведь любовь по разному воспринимают. Кто-то смирился с тем, что как бы сильно не любили, а она не спасает, а кто-то сам готов умереть, лишь бы не видеть, как умирают при этом другие. Такие люди не думают о том, как будет после. Они не думают, что будет больно также, как им. Не думают, что с желанием не сделать больно они отрывают целыми частями. Другие же, проходя все круги ада, понимают, что больно только им. Со своей болью справиться как-то легче. — Я не знаю. Тэхен и правда не знает. Он может думать часами о том, почему подумал тогда о Чонгуке и почему озвучил ему это предложение. Может ночами не спать и только гадать, пока не найдет ту причину, которая легким покалыванием отдаст в груди, намекая тем самым, что она — не пустой треп, а действительно что-то значащее, пусть он и не осознал, пока не почувствовал его присутствие где-то в области грудной клетки. Тэхен не знает и, честно, знать не хочет. Лишняя информация только отбирает причины спать по ночам. А спать с его бессонницей очень хочется. И даже сейчас, когда он делает крошечный глоток горячего кофе, он понимает, что готов оборвать весь этот бессмысленный диалог и в наглую устроиться в чонгуковой кровати, предавшись царству Морфея. Чонгук может посидеть тут или рядом — ему не особо важно. Пусть только будет где-то в зоне досягаемости. И чтобы Тэхен тоже был для него ближе, чем есть на самом деле. Просто чтобы Чонгук не забывал, что в любой момент Тэхен готов хоть из-под земли появиться. Не с целью облегчить его груз — он просто не знает, как это сделать и какие слова вообще нужно сказать, чтобы в душе зияющая пустота хотя бы тонкой оболочкой прикрылось, а там уж решат, чем заполнить. Он окажется рядом, потому что сам того хочет в первую очередь. Не для разговоров, не для тактильных прикосновений. Просто дышать одним и тем же воздухом, не деля при этом с кем-то — выматывает. А когда ядовитый дым от сигарет пропитывает сразу два тела, чувство одиночество отдаляется на один шаг. — А если я откажусь? — Пойду один. — Тебя ведь тот парень пригласил. «Даже с ним я буду один.» Тэхен не отвечает. Только делает еще один глоток кофе, проглатывая с ним мысли, отводит взгляд в сторону, изучая что-то в темноте, какая только перед его глазами, а потом достает из кармана пачку. — Последняя, — констатирует факт, сжимая сигарету меж пальцев. — Кури сам тогда. Да, Чонгук прав. Если осталась одна — кури сам.