А помнишь, как мы были счастливы?

      Дождь с грозой, ветер, колышащий высокую траву и близстоящие тонкие берёзки, скрип низкой калитки и капли, спадающие не то с волос, не то с чёрных, потухших лисьих глаз. Впрочем, оба варианта верны. Альфа медленными шагами направляется к могильной плите и так же медленно садится на низкую лавку возле неё. —Привет, Чимини.       Мин грустно ненадолго улыбается, когда гроза после его слов стихает, но дождь не прекращается. Помнит же слова мужа которые тот сказал не понятно к чему: "Если меня не станет, то помни, что капли дождя на твоих щеках–это мои слёзы" —Я снова тут. А ещё я принёс тебе вкусняшек. При жизни тебе так они нравились... вот, любимый, держи,—и положил на могильную плиту несколько белоснежных зефирок. —Интересно, как вы там с Лиёном? Я по вам скучаю... очень скучаю...       Дождь полил сильнее, но Мина это вообще не беспокоило, он даже не собирался капюшон надевать. Юнги помнит, что значит этот дождь и совесть не позволяет от него укрываться. И чёрт, знает же, что Чимин если был бы жив, то наругал его за эту выходку и потом отпаивал чаем и таблетками, пока тот не выздоровит, но Мин Юнги видимо эгоист. Ему важнее сейчас чувствовсть эту некую энергетику мужа, которую вызывает дождь, чем беспокоиться о собственном здоровье. Не его под боком, а хотя бы то, что о нём как-то напоминает. Это ему необходимо порой сильнее воздуха. —А помнишь, как мы впервые встретились? Не в самой лучшей мягко говоря обстановке... Ты на меня чай в столовой пролил. Помню, тогда я тебя чуть не убил, но сейчас готов все чаи этого ёбаного мира благодарить за то, что один из них нас с тобой свёл. И избавиться от всех машин, одна из которых нас разлучила...,—парень ненадолго потупил взгляд в никуда, вспоминая что-то после своих же слов. Из-за этих воспоминаний больно кольнуло сердце, но он продолжил: —А помнишь наше первое свидание? Да, тоже не самое удачное, но для меня оно навечно лучшее. Ведь то, как ты разъебал фужер и навернулся со стула, падая и утягивая за собой стол со всем, что на нём стоит–незабываемо. А помнишь наш первый поцелуй? За школой после уроков, когда учитель спалил и прочитал потом целую лекцию, а для надёжности ещё и надавал пиздюлей, увидев всего лишь мою руку у тебя на заднице. А помнишь свою первую течку, м? А я хорошо помню. Ты в отличии от обычных дней вне течки почти не краснел от постоянно льющихся в свою сторону комплиментов во время своего первого раза, был пиздецки похотлив и нереально сексуален. А помнишь две полоски на тесте? Ты, дурачок, боялся моей реакции и прибежал весь в слезах, не походил совсем, бедняжка. А у меня счастье из ушей прям и пёрло. Ещё не родившийся, но уже любимый ребёнок от любимого человека, что может быть лучше? Ничего.       Юнги приблизился к портрету Чимина на мраморе и провёл подушечками пальцев по его лицу. Такому счастливому и радостному. Жаль только оно было изображено на надгробии. У Чима глазки блестят, счастливая улыбка, обнажающая ровные ряды зубов, слегка видны ямочки. И слёзы льются новым потоком, когда Юн вспоминает, что этот юноша сейчас лежит под холодной мокрой землёй вместе с их ещё не родившимся сыном. И это больно осознавать. Осознавать, что больше не увидишь эту улыбку, что никогда не посмотришь на собственного сына, что не обретёшь счастья без этих людей. —А помнишь первое узи? А помнишь, как впервые мои слёзы тогда увидел? А помнишь нашу свадьбу? А помнишь, как я тебя под окнами ждал, а если не отпускали, то ловил и мы бежали на берег, устраивали свидания? А помнишь, как мы смеялись со всякой херни, просто потому что рядом друг с другом хорошо и легко? А помнишь, как мы просто лежали под звёздным небом? Но мне на эти звёзды было плевать, ведь твое лицо выглядит ещё лучше, хотя лучше уже некуда, под лунным светом... А помнишь, как ты меня чуть не утопил, когда коснулся ногой маленькой безобидной медузы и повис на мне, пытаясь "спастись" от неё?—Мин ненадолго замолчал, поджав губы, а потом продолжил,—А помнишь, как мы были счастливы? А я не умел ценить это счастье, пока не потерял его...       Юнги взглянул в тёмное небо, настолько затянутое тучами, что даже луны не видно. —Я ненавижу себя. Не смог уберечь любовь всей своей жизни... да не то что любовь, а её смысл. Не смог вас спасти, ничего не смог! Никчёмный тебе альфа попался, прости меня. Прошло уже полгода с момента аварии. Через час у тебя был бы день рождения, а крошке Ли исполнилось 5 месяцев... Но из-за меня мы вместе этого не отметим. Чёрт, знал бы, что лучше бросить эту ебаную работу и забрать вас самому, а не вызывать такси, точно ушёл с неё. Даже если и не отпустили, то уволился. Вы дороже всего на свете, тем более какой-то работы, да и нашел бы потом другую...       Ветер резко подул, забираясь под свободную промокшую толстовку и вызывая мурашки по всему телу альфы. Тот упал на колени перед могилой и закричал, срывая голос: —Чёрт, лучше бы я тогда умер, а не вы! Почему? Почему не я? Я, я должен был умереть! Боже, за что это вам? Я не могу себя простить, не могу. И я не хочу так больше жить,—Через пару секунд Мин продолжил шёпотом—Я держался, жил, ведь знаю, что ты бы этого очень хотел. Но блять,—голос вновь сорвался на крик—да, я эгоист! Я не могу без вас, совсем.       Сверкнула молния, сопровождающаяся громом, дожь усилился. Юнги коснулся лбом мокрой земли, а после сказал: —Но скоро это всё закончится. Скоро я буду с вами. Только дойду до дороги, и мы встретимся, родные...       Мин встал и, поцеловав напоследок портрет Чимина на надгробии, пошёл к выходу из кладбища.       Вот он уже стоит возле дороги, по которой то и дело проскальзывают на высокой скорости нередко проезжающие машины.       Юнги выходит на середину трассы и как-то слишком спокойно для, казалось бы, такой ситуации, смотрит на машину, мчущую прямо на него. Водитель не успеет затормозить, и Мин это знает.       Последняя улыбка Юна. Последний вздох. Последние слова, которые тот прокричал в небо: —Я люблю тебя, Мин Чимин.       Машина со всей скорости въезжает в альфу, и тот отлетает на несколько метров от места столкновения. Но это не волнует, ведь пульса уже нет.