Рагнарёк

Джисон свою служебную машину на соседней улице оставляет, по переулкам петляет, трижды свой запланированный маршрут меняет, пока до необходимого ему места назначения не добирается. На улице едва ощутимый дождик моросит, вынуждая новой обувью по влажному асфальту хлюпать; по основной дороге района Каннам, редкие машины, сверкающие фарами, мелькают, а Хан в тонкую джинсовую куртку кутается, замёрзшие руки своим дыханием согреть пытается. Джисон по сторонам оглядывается, всё от ощущения, что за ним кто-то следит, по пятам ходит, на пятки наступает, за каждым движением наблюдает, в каждое слово вслушивается, избавиться не может: в паранойю окончательно скатывается, снова в мелькающие тени всматривается. Джисон тяжело выдыхает, голову вверх вскидывает, под свет от фонарей и сияние высоток лицо подставляет, глаза закрывает, с мыслями собраться пытается. Он глубокий вдох делает, а через мгновение с губ совсем тихий выдох срывается, который в шуме большого города теряется, позорной тайной в воздухе висеть остаётся. Джисон, наконец, через роскошные вращающиеся двери внутрь здания неторопливо проходит, заново дышать учится. Ситуация до ужаса абсурдная складывается, ведь Хан посреди ночи в центр города приехал, от рабочих пут освободился, все дела на завтра отложил, потому что узнал, что Ли Минхо — король ада, собственной персоной — в город прибыл. Джисон с себя внутренне хохочет, ведь не раздумывая, к нему на пир сорвался, в нынешнюю обитель одичалого монстра бесцеремонно заявиться не побоялся, о своём существовании напомнить, по краю лезвия в который раз пробежаться, своего разбушевавшегося зверя раззадорить, в очередной раз убедиться, что нет — не бессмертный, конец есть и он в когтях Минхо, его сердце сжимающих, всецело сосредоточен. Секьюрити на входе без проверок и оговорок в главный холл пропускает — завсегдатая гостя с красноречивым удостоверением «офицер полиции» в кармане — видеть уже обыденность. Хан к лифту неторопливо вышагивает, девушке на ресепшене двумя пальцами неуместно салютует: та его обескураженным наглостью взглядом провожает, жестами у охраны выяснить пытается: кто их в такое позднее время визитом почтить решился и по какой причине. Мужчина заверяет администратора, что всё в порядке, а сам с вышестоящим связаться пытается. У Джисона в преддверии встречи руки трястись начинают, душа ноет, сердце резвым барабанным соло колотится, в глотке застревает, а потом от осознания того, что скоро он увидит его — в пятки срывается. В голове слова путаются, в клубок сворачиваются: думать, совсем не получается. Хан в логово зверя идёт, а причину своего внезапно визита так придумать и не может, всё на своё воображение надеется. Оно, может, обычно своего хозяина и не подводит, однако сегодня не тот случай, когда свежая идея в голове возникнуть может, но Джисон не отчаивается, своей вере угаснуть не позволяет, дровишек подкидывает. От пришедшего на телефон уведомления Хан из своих мыслей ненадолго выныривает, на экране множество не проверенных оповещений красуется, однако взгляд за последнее — от Хёнджина сообщение — цепляется, вчитывается. Джисон в раскрытые двери прибывшего лифта входит, на кнопку «двадцать восемь» нажимает, к поручню у зеркала пристраивается, экран телефона с блокировки снимает, грустной улыбкой своё лицо освещает. Хёнджин (02:37): Прости, что не смогли увидеться сегодня, я был так завален работой, скоро выпущу хайповую статью, отпразднуем это вместе. Надеюсь, ты не сильно обижаешься на меня из-за того, что наши совместные планы сорвались. А если всё-таки обижаешься, то я найду приятный способ извиниться и показать тебе то, как мне жаль. Доброй ночи, Хан-и, я люблю тебя. Пальцы Джисона легко над клавиатурой порхают, сегодняшние переживания за их отношения на задний план отступают, новыми, в которых будущее без Хвана видит, заменяются. Джисону кажется, что порой он слишком много думает, на пессимистичных мыслях зацикливается. Как показывает практика — это ни к чему хорошему не приводит, обычно — к разочарованию, зато после нескольких бессонных ночей Хан, наконец, может быть уверен в том, что его чувства к Хёнджину изменились. Потому он и лично поговорить желает, всё прояснить, приоритеты расставить, свой вердикт вынести, наконец, точку поставить, чтобы эту нервотрёпку закончить, эмоциональные качели остановить, плечи расправить, полной грудью вдохнуть. Пора признаться хотя бы самому себе — им не по пути, а Джисон всё за него держится: вцепился и отпустить боится, словно без Хёнджина не выживет. Задохнется. Хан (02:45): Всё в порядке, я заеду за тобой завтра, чтобы отвезти тебя на работу, если ты не против, конечно же. Я думаю, что нам нужно поговорить. О нас с тобой, понимаешь? Джисон сразу же на кнопку «отправить» нажимает, с мгновенно всплывшим «ошибка» на экране сталкивается. Хан отсутствующую в лифте связь проклинает, а затем думает: может к лучшему. У Джисона из-за скачка давления уши закладывает, он за стремительно сменяющимися цифрами наблюдает, слюну, внезапно вязкой ставшей, сглатывает, за разъезжающимися в разные стороны дверьми следит, что в просторный коридор с номерами класса люкс, вид открывают. Хан несмело на пол ступает, в тихие разговоры за углом с осторожностью вслушивается, себя в руки берёт, маску на лицо цепляет: плечи расправляет, более уверенно навстречу своим страхам шагает. У крайнего номера в конце коридора четыре охранника из личной свиты Ли Минхо: Джисон их по нашивке волка на груди узнаёт, к первой битве морально готовится. Двое по разным сторонам у широких дверей стоят, третий — у соседней стены чуть поодаль, а четвёртый — на корточках сидит, не брезгуя помять классический чёрный костюм. Как только те Джисона в коридоре замечают — разговор стихает, а всё внимание на ночном госте концентрируется. Хану сразу же неудобно становится, но маска не трескается, наоборот — на лице укрепляется. — Заблудился, малыш? — скалится на полу сидящий человек. У него в руках зажигалка располагается, которую он по часовой стрелке крутит, с колёсиком играет, огонь порождает и тут же тушит, от своего занятия не отрывается, однако своим неприятным вниманием Джисона сполна одаривает. — Я тебе не малыш, — огрызается Хан. Он из своей легкой джинсовой куртки полицейское удостоверение выуживает, за меняющимся выражением лиц с удовольствием наблюдает, присвистывание нескольких телохранителей в унисон слушает, от нервов рассмеяться хочет, себя в узде удержать пытается. — Для полицейского ты какой-то хиленький, — мужчина Джисона скептическим взглядом смеряет, враждебную белозубую улыбку натягивает, на нервах играет. —Для телохранителя ты больно много открываешь рот, — продолжает Хан, под радостные возгласы других мужчин, увлеченно за перепалкой своего коллеги и язвительного паренька наблюдающими. — Проваливай, парень, — говорит тот, скрыв улыбку, — Он, — кивает в сторону двери, — Сегодня не в духе. — Пока я не поговорю с ним, я никуда не уйду, — предупреждает Джисон. Мне бы его хотя бы одним глазком увидеть — думает. — Если понадобится, то прямо в коридоре и заночую, так и знайте! А в глазах его маяком мигает: меня ломает без него, понимаете? — Тогда будешь развлекаться с нами, — подаёт голос другой мужчина. У него у единственного именной бейдж на рубашке красуется, на нём «Стивен» курсивом ювелирно выведено, да так аккуратно, что раздражать начинает. Хан от его слов брезгливо морщится, на шаг назад отступает, — Уверен мы придумаем, как хорошо провести время. — Если вы не предоставите ему информацию о том, что Хан Джисон стоит под дверью, желая поговорить, то это будет ваша последняя ночь, — предупреждает парень. От выброса адреналина у него мимические мышцы работать отказываются, маску держать сложнее становится, но Джисон своим внешним спокойствием самого себя удивляет, — И не то, что работы на Ли Минхо, а в принципе живыми. Трое мужчин громким смехом взрываются, воздух сотрясают, по нервным окончаниям бьют. Четвертый же всем телом напрягается, в неожиданные движения теней за дверью всматривается, внимательно вслушивается, вмешаться собирается, чтобы от греха подальше, однако его напарник по скользкой тропе ступает и не замечает, что там — впереди — болото с раскрывшими пасть крокодилами, которые терпеливо свой обед ожидают.  — Шлюхи босса постоянно нам расправой угрожают, — скалится Стивен, — Как видишь, мы всё ещё живы и здоровы. Джисон гневно ноздри раздувает, мысленно свой кулак к лицу охранника примеряет, взглядом за мелькнувшую тень за дверью цепляется, чувствует, как движок внутри в предвкушении рычит; как пульс со скоростью спортивного автомобиля разгоняется, а за ним и ритм сердца к скорости света приравнивается. — Что здесь происходит? — хрипит Ли. У него за спиной — вспышки молнии небесное полотно сотрясают, чудовищ к войне с небесными силами готовят. Сидящий до этого на корточках мужчина тут же на ноги вскакивает, плечи расправляет, пиджак одергивает, руки на животе в уважительном жесте складывает, судорожно кланяться начинает. В мыслях у Джисона — всевластный Ли Минхо и его свержение с трона владыки тьмы. Перед глазами — немного уставший, растрепанный, но всё такой же красивый, с иголочки одетый — глава самого крупнейшего мафиозного клана в Корее, который ради собственной власти руки в людской крови марать не брезгует. И Джисон совершенно не понимает, почему у него от голоса врага все органы в узлы связываются, к источнику взывают, а картинки, в которых Хан под чужим телом выгибается, голову заполняют, с ума сводят. Огромный четырехглазый пёс у ворот царства мёртвых лежит, в слова людей вслушивается, на заржавевшую цепь смотрит, ждёт, когда время придёт, когда с привязи сорваться можно будет, к силам тьмы в великой борьбе добра и зла присоединиться. Животное чувствует, что судный час близко: скоро Фенрир солнце проглотит, мир во тьму погрузит, да начнётся Рагнарёк — он планету в раскаленный шар превратит, всё живое убьёт, чтобы чистый лист оставить, на пепелище которого новая цивилизация зародится, потому что спасение в уничтожении заключается, в поиске нового пути, а у Джисона куда ни посмотришь — тупик, в каждом шагу — тупик, в чувствах тоже — тупик. Лабиринты, в которых на каждом выходе — тупик, о своей безысходной судьбе напоминают, в неизбежное толкают. И ведь Хан в такой исход не верит, игнорирует, другой путь искать продолжает. Он в самое пекло запрыгнет, в лепешку расшибётся, но выберется: нужный коридор найдёт, самого себя победит, через страхи все перешагнет, потому что он — Хан Джисон — чёртов вечный огонь, что любую преграду выстоит, тем самым героем станет, про которого в книгах громкие эпопеи писать будут, потому что может, заслуживает. — Прошу прощения, босс, — осмеливается отлепить язык от неба мужчина, — Этот офицер полиции, — выделяет интонацией телохранитель, пристально наблюдая за нахмуренным главой волков, — Желает с вами встречи. Мы ему доступно объяснили, что никто в свободное от работы время, не имеет права вас тревожить, но он продолжает настаивать. Всё несбыточными мечтами грозится и продолжает отвлекать нас от работы. — Вот как, — Минхо, до этого с самим собой борющийся, по Джисону соскучившийся, самого себя же дразнит: только обувь Хана рассматривает, глаза выше поднять себе не позволяет, чтобы не сорваться, не оступиться, связующую нить не разорвать, в чужие губы, потеряв контроль, не впиться. Он пасть своему монстру насильно закрывает, что обилием выделяющейся слюны давится, из-за воодушевления язык прикусывает, скулит так, что уши закладывает, вспышками страшной эпидемии головную боль распространяет. Ли, наконец, взгляд выше поднимает, по чужому подтянутому телу с жадностью скользит, отведать лакомый кусочек желает. Все люди, в коридоре находящиеся, это наэлектризованное напряжение всем своим естеством ощущают — телохранители на шаг назад отступают, боясь спровоцировать взрыв, после которого здесь же — на двадцать восьмом этаже — вечным сном слечь. Минхо, кажется, полностью в своих фантазиях и желаниях утопает, оголенные участки кожи видит — чуть ли не рычит от того, как попробовать желает. Ли его уже на полу холла отеля растягивает, своим телом придавливает, на виду у всех в коридоре трахает, не стыдится, а Джисон все его постыдные желания на собственной коже чувствует, в размерах уменьшиться мечтает, только бы от такого чересчур пристального внимания к своей персоне избавиться, такие явные призрачные прикосновения перестать ощущать и сгорать. — Пропустите его. Мужчины подчиняются: через мгновение послушно расступаются. Джисон на ватных ногах в номер прошмыгивает, взгляда от пола не отрывает, чтобы не струсить, на носках не развернуться и не выбежать на улицу без оглядки. Минхо за ним не торопится: знает, что у него времени в распоряжении достаточно, чтобы сладостью джисоновой кожи сполна насладиться — он обещание себе даёт, что просто так Хана он сегодня не отпустит; за семью замками хоронит, а через мгновение к мужчине справа разворачивается, своей волей и энергией подавляет. Охранник голову смиренно склоняет, Минхо его тут же за челюсть цепкими пальцами хватает, на щеки давит, боль на вкус попробовать даёт. Он жмет до тех пор, пока телохранитель под напором рот не раскрывает, кончиками пальцев ранее свободной руки на основание языка давит. — Если ты ещё хоть раз посмеешь назвать этого человека шлюхой — без языка останешься. Тебе всё ясно? — Мужчина судорожно кивает, Минхо его страхом питается, силы в себе взращивает, упивается, очередным своим триумфом наслаждается. — И если ещё хоть один подобный взгляд в его сторону бросите, — обращается Минхо уже ко всем, продолжая сдавливать Стивену челюсть, — Я вас всех без глаз оставлю, иглами выколю. Вы же знаете, что я могу, — Ли посиневшего от нехватки кислорода мужчину, наконец, отпускает, тот судорожно воздух глотать начинает, в угол забивается, сам себя позорно не расплакаться умоляет, — Доброй ночи. Минхо за собой дверь прикрывает, Джисона, на краю дивана сидящего, глазами находит, за ним сразу же слежку устраивает: ни одно его движение или эмоцию пропустить не хочет, себя простить не сможет, если оплошает — у него права на ошибку нет, если войну начинать, то либо победа, либо смерть. У него два пути, в которых в финале в обоих поражение ждёт, а Минхо проигрывать не умеет, ему проще умереть, чем пиррову победу одержать, даже если его противник — его собственная, так сладко пахнущая, одержимость, которая от нервоза по дивану ёрзает, руки в кулаки сжимает, свои блядские губы облизывает. Ли к журнальному столику подходит, несколько салфеток из упаковки выуживает, руки протирает, затем к бару под внимательным взглядом Джисона следует, бутылку с бейлисом находит, через пару секунд бокал душистым алкоголем наполняет. Вкус этого напитка совершенно не входит в фавориты Минхо — слишком мягкий, приторно сладкий, но от Джисона всегда только им и пахнет, разум захмеляет, в легких оседает, голову кружит, зависимость вызывает. — Так, что же тебя ко мне привело? — интересуется Ли, сливочный напиток по бокалу перекатывая. Он на кожаный диван напротив Джисона присаживается, ноги раздвигает, одну руку на спинке софы оставляет, взгляд Хана в районе своих бедер замечает, специально ими покачивает — ухмыляется, мысленный счёт вести начинает. — Я хотел, — начинает Джисон, совсем не зная, что сказать. Он причину своего визита придумать так и не смог, а правду сказать — духу не хватит. Хан ни за что в жизни, даже под дулом пистолета у виска не признает, что здесь и сейчас сидит, потому что своего врага до покалывания в кончиках пальцев увидеть хотелось. Не признает, что ломало так, что выбора не оставалось, кроме как, приехать и жажду утолить, — Поблагодарить тебя, — выпаливает Хан первое, что на ум приходит. Минхо заинтересованно голову набок склоняет, игриво усмехаясь. —Поблагодарить? — переспрашивает тот, в любопытстве выгнув бровь. —Да, поблагодарить, — подтверждает Джисон, — За помощь в раскрытом деле. Я знаю, что это ты подослал документы, — отвечает тот на немой вопрос в глазах Минхо загоревшийся, — Кто же ещё кроме тебя, так искусно способен чужие жизни рушить. Минхо глаза прикрывает, а на подкорке сознания то, как он Джисона на себя до упора натягивает, видит. В его фантазии Хан наутро ноги соединить не в силах оказывается, севшим от стонов голосом помочь подняться просит, только в реальности Джисон ничего просить не будет, в глотку вгрызется, сердце собственными руками вырвет, гноящуюся дыру после себя оставит. Минхо выдыхает, глаза открывает, чтобы на Хана посмотреть, потому что до скрежета зубной эмали хочется. Ли понимающе кивает, губы поджимает, когда смысл сказанного до уставшего разума доходит. Он злиться начинает, потому что Джисон из-за такой глупости к нему приехал, надежду дал, а теперь своими руками — палачами — жестоко отбирает, не церемонится. — Не обольщайся, — пожимает плечами Ли, вновь делая глоток. Минхо врёт, а алкоголь быстро надоедает: приедается. Ли на своём языке вкус кожи Джисона и его гранатовых губ ощущать хочет, но к большому сожалению не может, потому он свободную руку в кулак сжимает, своего внутреннего зверя усмирить пытается, а тот всё тоскливо землю скребет, зубами в недоумении клацает, — Мне было выгодно убрать Кима, он мешал моему бизнесу. — Ты даже не скрываешь своих злодеяний, — невесело усмехается Джисон, с серебряной цепочкой на шее — подарком от мамы — играется. Он дорогой ковер под ногами рассматривает, затем роскошные горшки с объемными цветами, модные журналы на небольшом столике — что угодно, лишь бы взглядом на Минхо не натыкаться, грудную клетку себе не вспарывать, внутренности наружу не вытаскивать, — Не боишься, что я воспользуюсь этим? — Ты даже взгляда на меня поднять не можешь, — небрежно упрекает Минхо, — Кто тебе поверит? — Джисон своим возмущением чуть ли не давится, смелость на Ли, наконец, посмотреть, находит, себя по кусочкам заново отстраивает, слабость не показывает. — Я полицейский, — напоминает Хан, чем смех Минхо вызывает. Это окончательно Джисона в тупик загоняет. Он надвигающийся приступ клаустрофобии ощущает, замирает. — И? — издевательским тоном тянет Ли, — В наше время отсутствие доказательств, хуже сделать может самому тебе, ты и без меня это прекрасно знаешь, — Минхо ближе к Хану наклоняется, бокал на журнальный столик ставит, глаза Джисона находит и смотрит настолько пристально, что Хан себя так, словно он на холодном операционном столе патологоанатома лежит, ощущает, со своей участью быть вскрытым смиряется, — Тем более ты знаешь, насколько сильно моё нынешнее положение, следовательно, мне ничего не стоит сломать твою карьеру окончательно. Я даже позволю тебе выбрать: секс-скандал, продажа наркотиков, использование полицейских полномочий не по назначению, уклонение от уплаты налогов или может что похуже? У меня богатая фантазия, всё зависит от того, хочу ли я от тебя избавиться. Не хочу. — твердит червь на задворках сознания, — Если бы действительно хотел, ты бы уже передо мной не сидел. — Не думай, что после твоих угроз я оставлю свои попытки засадить тебя за решётку, — Джисон слова Ли проглатывает, они гортань осколками режут, внутреннее кровотечение вызывают, — Я не сдамся, а знаешь почему? Я тебя не боюсь. Я твой чёртов смех в вопли обращу.  — Это похвально, поэтому ты мне и нравишься, — говорит Минхо, — За твоим божественным фасадом чудовище скрывается. Ты дикий, взрывоопасный, бесстрашный. Тебе с огнем играть нравится. Прямо как и мне, удивительно, что мы в разных категориях. Вот только ты совсем на своих ошибках не учишься, — Ли хитро щурится, задумчиво на Хана смотрит, а затем снова на спинку дивана откидывается, усмехается, — Как там Хёнджин? — любопытствует тот, наблюдая за тем, как Джисон по струнке от его слов вытягивается, а в глазах непонимание буйными волнами плескаться начинает. — Почему ты спрашиваешь об этом у меня? — злится Хан, а Минхо от огня в чужих глазах, вспыхнувшего, в экстаз приходит, потому и этот разговор продолжает, кульминации с нетерпением ожидает, потому что Джисон — это пороховая бочка, которая в любой момент рвануть может, а Ли у самых краёв стоит и горючее подливает, игрой, на новый уровень перешедшей, наслаждается. — Мне любопытно, — Минхо совершенно расслабленным в отличие от Джисона выглядит, и именно это Хана до белого каления доводит, — Видел, что он больших успехов в сфере журналистики достиг, поразительно, да? — Джисон не понимает, к чему тот клонит, а потому ещё сильнее гневается. Одно Хан осознает точно — Минхо играет, в очередной раз в свой квест втягивает: не выпустит, пока интерес не потеряет; пока на самые больные точки не надавит; пока кровь не пустит, — Он ведь ко мне за защитой и лаской приходит. Странно, ведь я знаю, что у него, вроде как, парень есть, — продолжает свой ход Ли, эмоции словами выбивает. — Откуда мне знать? — Хан безвыходно свою трескающуюся маску на лице удержать пытается, лжёт, храбрится, осколки своей души обреченно склеивает. — Жаль, что не знаешь. Я не падок на такие чувства, но мне искренне жаль того человека, — Минхо своими словами как оружием на поражение стреляет, — Он ведь даже не подозревает, чем его парень занимается. Мне кажется, что Хёнджин и не собирается его в свои дела посвящать. — Он слова-пули в самые мягкие места выпускает, плоть пронзает, а покореженный металл внутри остаётся, там и окисляется. — Так и будет за спиной двойную игру вести, а тот человек так и будет всему беспрекословно верить. — Джисон ковер своей кровью пачкает, мягкий ворс каждую эмоцию в себя впитывает — от чужого отчаяния его ни отмыть, ни от стирать, выкинуть — зараза из отчаяния на весь город распространится, — Мне не нравится, когда такие игры ведут, я обычно всё в лицо говорю. — Ты лжешь, — Джисон отрицательно головой машет, не верит, теряется. Ноги неловко подкашиваются. Он от своих противоречивых чувств разрывается. Ему страшно. И не потому, что, оказывается, Хан всё это время по тонкому льду с Хёнджином по пятам, по трещинам прыгающим, ходил, а тот всё это время нож в руках носил, чтобы в спину при удобном случае вонзить, гнить позади оставить. Ему обидно, потому что в голове картинки того, как Минхо с Хёнджином ласкаются, всплывают. Всё его тело со скоростью распространения раковых клеток жгучая ревность заполняет, метастазы пускает, к необратимым последствиям приводит. — Зачем мне это? — пожимает плечами Ли. — Ты лжешь, — с нажимом говорит Хан, отрицая возможность их связи. Он на ноги вскакивает, комнату нервными шагами измерять начинает. — Я не особо отличаюсь этим качеством, — Минхо тоже с насиженного места поднимается, Хана к себе прижать хочет, утешить, приласкать, защиту дать. Пусть Джисон и не знает, но Ли всегда за ним наблюдает, тенью следует, от невзгод и опасностей уберегает. И сейчас убережёт, если понадобится, то и от самого себя оградит, жить нормально даст, но не уйдёт. Захочет — не сможет, потому что эта зараза под красивым названием «любовь» прикрытая, внутри него сидит, от своих принципов отказываться вынуждает, изнутри убивает. — Хёнджин всегда материальную сферу выбирает, ты не виноват, — звучит из чужих уст как приговор, — Он другую жизнь увидел, где ты не так уж и в общую картину вливался, — добивает, в нокдаун одним ударом отправляет. Джисон к полу грузом информации прибитый, не выдерживает, терпеть и глотать обиду больше не хочет. Он заженная спичка, брошенная в стог сена: Минхо со всей силы бьёт, яростью своей топит, кулаками размахивает, всё куда-нибудь попасть желает, болью окатить, на вкус её испробовать дать. Тот ловко уворачивается, от смазанных ударов уходит, а более точные — с сжатыми выдохами принимает. Он в ответ не ударяет, и это Хана ещё сильнее злит, распаляет. Джисон больше реакции и не ждёт — хорошо поставленным ударом прямо в челюсть бьёт, Минхо, на губы Хана засмотревшийся, из-за неожиданного выпада уклониться не успевает, в лицо получает, острыми зубами губу прокусывает, привкус собственной крови тут же во рту ощущает, что с ликером смешивается, букет из запахов создаёт, на мозги давит, в желе превращает. — Почему ты не дерешься со мной? — взрывается Хан, нанося очередной удар, — Я недостаточно хорош для того, чтобы ты об меня руки марал или что? — Ты из-за моего удара рассыплешься, — отвечает Минхо, минуя опасность. Он по полу скользит, вниманием Джисона, пусть и негативным, наслаждается, двигается так, словно он и не ударов избегает, а танцует, Хана своими жестами увлекает, — А я не хочу такую красоту портить. Мне совестно, понимаешь? — Ты надо мной издеваешься? Я по-твоему слабый? — Джисон сразу же путы наваждения с себя сбрасывает, по крупицам вытягивает, огнем ярости заменяет, себе же настойчиво напоминает, что они с Ли в разных лигах состоят, пропасть между ними не преодолеть, даже пытаться не стоит. Упадёшь — насмерть разобьешься, острием скал на дне каньона внутренности выпотрошишь. — Я столько лет в полиции работаю, преступников голыми руками ловлю, а ты мне говоришь, что я из-за твоего удара рассыплюсь? — Хан моментально у расслабленного Минхо оказывается, за рубашку к себе притягивает, от чистоты хрустящую ткань с наслаждением пальцами комкает, — Никогда, — шипит, — Никогда, ты слышишь? Не недооценивай своих врагов. Тем более — не недооценивай меня. — И что ты пытаешься мне доказать? — голос Минхо в звенящей тишине звучит тихо, вкрадчиво, вязко, точно шёпот змеи, свои клыки к коже пристраивающей, что впиться готовится, по крови яд пустить, отравить, убить, — Я не недооцениваю тебя, я знаю, что ты силён, я знаю на что ты способен. Я с тобой драться не хочу. — Ты всё ещё не понял? — на губах у Хана кровожадная улыбка появляется, он тембр голоса под атмосферу подстраивает, в глазах Минхо блеск видит, как мотылёк на свет летит, ближе к чужому телу прижимается, — Я непредсказуемый в своих действиях. Я сам не знаю, что я в следующую секунду могу выкинуть. Я чёртов бесстрашный идиот, а ты передо мной на коленях ползать будешь и о пощаде молить. — Джисон свою роль играет, любимую маску божества посильнее натягивает, дыханием дразнит, свой взгляд на губы Минхо опускает, чтобы тот точно заметил, на собственной коже призрачное липкое прикосновение распухших гранатовых губ прочувствовал, голову потерял. Джисон точно змей-искуситель в райском саду: он запретный плод опутывает, дразнит, его сладость демонстрирует, указывает на то, что не попробовать его нельзя. Хан пару секунд губы Ли изучает, вязкость на языке ощущает, терпение Минхо испытывает, а затем снова в глаза смотрит, рубашку из рук выпускает, на пару шагов назад отходит и севшим голосом не говорит, перед фактом ставит, предупреждает:  — Я тебе равный. — Твоё место в моей постели, а не в бою против меня, — Ли с трудом распухший язык отлепляет, на Джисона загнанно смотрит, снова его взгляд поймать желает. Минхо раньше думал, что у Хана космос в глазах, но сейчас понимает, что ошибался. Потому что у Джисона там океан: дикий, опасный, безвыходный. В нём ураган в двенадцать баллов по шкале Бофорта не утихает ни на минуту, а Ли без экипировки на деревянном плоту в самом эпицентре оказался, давно утонул, на дно ушёл — там и остался, своими останками живность откармливает. — Твоё место в тюрьме, — язвит Хан, — Если уж так рассуждать. — Джисон, — привлекает его внимание Минхо, — Я устал, — не уточняет. Думает, что пусть Хан как ему самому хочется, воспринимает, — Ты пришёл, чтобы поблагодарить за то, что плохой дядя за решёткой оказался или всё-таки потому, что хотел увидеться? — Я просто… — начинает Джисон, теряясь в своих мыслях. Он пальцами хрустит, от Ли отворачивается, потому что знает, что глупость сейчас скажет, на красную кнопку на блоке динамита нажмёт, всё вокруг с землей сравняет, сам взорвется, однако избежать этого не пытается — наоборот, правдой в лоб выстреливает, — Я пришёл, потому что тебя ко мне тянет. — Как и тебя ко мне, — горько усмехается мужчина, — Глупо это отрицать, но ты отрицаешь, — Минхо к Джисону шаг делает, за его спиной останавливается, плечи, облаченные в джинсовую куртку, рассматривает, по шее взглядом скользит, невидимые поцелуи мысленно оставляет, — Ты делаешь вид, что я тебе противен, но у тебя ноги дрожат, если я рядом с тобой оказываюсь. Они тебя с головой выдают, а ты о прошлом говорить продолжаешь, вместо того, чтобы своему желанию поддаться, — каждое слово, что с уст Минхо срывается, всё больше пространство до атомов сужает, на грудную клетку давит. Хан раскрытый гроб за своей спиной ощущает, а Ли его туда толкает, крышку захлопывает и гвозди своими словами вбивает, заживо хоронит, земелькой присыпает. Джисона тошнота с головой накрывает. — То есть ты предлагаешь мне забыть весь тот ужас, что ты со мной сделал? — Хана на истерический смешок пробивает, он на свои ноги смотрит, дрожь унять пытается, снова маску натягивает, — Никогда, — свой вердикт выносит, сердце Минхо голыми руками вынимает, не догадывается, какое влияние на могущественного человека имеет. Не представляет, что на части, как какую-то игрушку ломает. — Моё желание убить тебя порой разум затуманивает, — ещё один смешок с губ срывается, Ли из-за этих слов себя потерянным ощущает, с дырой вместо сердца научиться жить себе обещает, терпит, — Но из-за тебя я гнить в тюрьме не буду, а вот ты из-за меня — да. Джисон на пятках разворачивается, а там вздёрнутую руку видит — обиду, тело переполняющую, чувствует. Хан отшатывается так, словно действительно удар по лицу получил — огорчается. У Минхо в глазах разочарование и гнев плещется, эта смесь на Джисона отрезвляюще действует, в чувство приводит. Ли его не ударил, хотя и собирался: это по его положению видно, по сжатым в тонкую полосу лопнувшим губам — тоже. Почему он не стал — Джисон не понимает, но Хан осознает, что пыл пора приубавить. Он не должен забывать, что за человек перед ним стоит, взглядом дыры сверлит, расчленяет: одно его слово и Хана по частям по всему городу собирать будут, похоронят, даже дело заводить не станут. — Твои попытки засадить меня смехотворны. Мне интересно, ты действительно глупый или просто притворяешься? Джисон губы поджимает, чтобы что-нибудь колкое с языка не успело сорваться, свои глаза на Минхо поднимает, как будто о своих следующих действиях предупреждает, а затем с размаху в скулу бьёт. Хан снова и снова импульсивные удары наносит, от некоторых Минхо уклоняется, какие-то стоически принимает, своим оскалом Хана раздражает. У них холодная война, которая закончится только тогда, когда кто-то сдаться решит, о капитуляции объявит, но этого не произойдет, потому что они монстры, которые до последнего вздоха друг другу противостоять будут. Джисон неудачный выпад слева делает, Ли сразу же чужой ошибкой пользуется: в плечо толкает, наступает, Хана на ковер валит, к пушистому ворсу прижимает, сверху нависает, джисоновы запястья своими ладонями перехватывает, к полу прибивает, северным сиянием в глазах пугает. Минхо вырывающегося парня усмирить пытается: на бедра его усаживается, своими ногами ханову талию сжимает, на руки с такой силой давит, что Джисон неожиданно вскрикивает, но попыток высвободиться не оставляет. Наоборот — агрессивнее становится. Минхо рычит, к чужому лицу наклоняется, едва мягких губ своими касается, совсем нежно, невесомо, немного хватку в забвении расслабляет, а Хан этим в своих интересах пользуется — в нос целится, собственную голову как оружие использует, Ли в лицо ударяет — в итоге в губу попадает. Та ещё сильнее из-за удара лопается, кровью подбородок пачкает. Джисон его по рёбрам ногами бьёт, из-под тела Минхо выкатывается, тут же на ноги поднимается, выстоять пытается. Юпитер по сравнение с гневом Хана ничего не весит: его пальцы сегодня рано или поздно на шее Минхо, как ожерелье, сомкнутся. Возможно тогда он и поймёт, что в Джисоне места милосердию и прощению точно нет, что он ничем главе мафиозного клана не уступает. Хану на глаза торшер попадается, он его со стола хватает, в собственном уму то, как о голову Минхо его разбивает, видит, а через мгновение разворачивается, чтобы эту картину в реальность воплотить, однако не успевает — Ли его кисть с предметом в руке перехватывает, сжимает так, что кости под кожей трещат, обугливаются, чуть ли не лопаются, и к стене толкает. Светильник под чужим натиском из ослабевших пальцев на пол валится, вдребезги разбивается, тысячами осколков на пол — под ноги — осыпается. — Если бы я хотел сделать тебе больно, ты бы уже истекал кровью, — говорит Минхо, вжимая Джисона в стену своим телом. Хан от сильной боли в руках морщится, Ли хватку ослабляет, обеспокоенность во взгляде на холод и безразличие заменяет, Джисону больше нужного заметить не позволяет. — Мне не нужны твои подачки, — Хан кистью в чужой руке вертит, из плена пытаясь высвободиться, в итоге — разочарованно выдыхает, потому что Минхо вырваться не позволяет. Джисон на время свои попытки прекращает, думать о том, что дальше делать, начинает. — Это не подачки, — хрипит Ли. Он шумно воздух носом втягивает, запахом кожи Джисона наслаждается. Хан барбарисом пахнет, свежим нектаром манит, а Минхо ведётся, карамели себя с головой накрыть позволяет, в сладости застревает. Бейлис и Барбарис — адское сочетание, которое Ли прямиком в экстаз направляет, убивает. — Если ты так хотел извиниться, то этого мало, — Джисон голову в сторону уводит, от щекотного ощущения кончиком носа Минхо порождаемого, избавиться надеется, однако только больше кожи на шее открывает, уязвленность свою демонстрирует. Ли тут же пространство носом изучает, Хана мурашками покрываться вынуждает, — Я никогда тебя не прощу. Ты и понятия не имеешь, через какую боль я прошёл. — Ты угрожал моей безопасности, — Минхо глаза прикрывает, в барбарисовом саду оказывается, там — между деревьями и теряется, с трудом разговор продолжает, — А я тебе рот закрыл. Ты меня вынудил. — Это не отменяет того факта, что мои рёбра месяц срастались, моей руке на восстановление столько же потребовалось. У меня всё ещё хруст моих костей в ушах стоит, а по ночам я твоё лицо в кошмарах вижу. Мой отец меня ненавидит, на порог дома не пускает, потому что действительно думает, что я с начальником отделения сплю. Из-за тебя меня понизили. Да, если бы не ты, я бы ту должность, к которой я столько лет стремился, занимал. Ты своим появлением мою жизнь в кошмар превратил, и стабильно всё усугублять продолжаешь. — Мне жаль, — Минхо глаза раскрывает, зачарованный на губы Джисона смотрит, пропасть между их ртами сокращает, Хан головой дёргает, чтобы поцелуя избежать, из стороны в сторону вертится, а у Минхо сосуды от гнева, тело заполняющее, вздуваются. Он руки Джисона к его груди прижимает, ещё и своим телом сверху запечатывает, носом по шее ведёт, от нехватки барбариса в легких задыхается. — Ты должен был подумать о последствиях до того, как их совершать, — Хан непреклонно от прикосновений уйти пытается, однако Минхо его сильнее в тисках сжимает, языком по ушной раковине проходится, за мочку кусает, сережку оттягивает, короткие волосы зубами убрать стремится, потому что его руки всё ещё джисоновы в плену удерживают. — Я же не знал, — Ли отвечает честно, всё надеется, что Хан поверит, простит, коснуться себя без сопротивления позволит. Минхо так себя раздразнил, что он представления о том, как остановиться не имеет. Его мокрые поцелуи шею Джисона наконечниками пиков пронзают, зубы, кожу кусающие, ранения усугубляют, а метки этих укусов — кровь, под кожей клокочущая, из ран выбивается. — Чего ты не знал? — Джисон глаза прикрывает, потому что больше за своей расправой наблюдать не в силах оказывается. В голове ни единой адекватной мысли, которая помогла бы из плена вырваться, не рождается, Хан от каждого касания чужих губ к своей коже вздрагивает, в пространстве теряется. — Что моя бэйби долл такая особенная, — шепчет Минхо, кусая и кожу на челюсти оттягивая, болью обливая. Моя бэйби долл. — в голове эхом проносится, сознание вверх дном переворачивает. — Я не твоя куколка, — противится Джисон, снова головой вертит, потому что действия Минхо до одури приятны, тяжестью внизу живота оседают, органы стягивают, но Хан не сдаётся, в своё превосходство верит, до конца пойдёт, выстоит. — Ты мой, Джисон, — повторяет на выдохе. Могильную плиту в землю забивает, которую ничем не вытащить, не извлечь. — Ты животное, — Хан, наконец, глаза распахивает, с другими — черными дырами встречается, по всему телу проходящую дрожь чувствует. — Знаю, — Минхо взгляд уводить и не думает, Джисону вглубь заглянуть позволяет, а там — капканы, они Хана со всех сторон окружают. Один шаг, неважно куда — и ты мертвец. — Я животное, — Ли неосознанно руки сильнее сжимает, пока признание в голове формирует, Джисона шипеть вынуждает, — И я от тебя с ума схожу, — Хан с его словами соглашается. Он думает: прямиком в капкан шагнуть или выход ещё есть — непонятно, но Джисон знает, что в исходе у любого его решения — жгучая боль ожидает, она все внутренности впоследствии выжжет, ничего после себя не оставит. — У меня из-за тебя крыша едет, понимаешь? Все мои принципы рушатся, я перед тобой на колени встать готов, богатствами осыпать, любую должность в полиции дать, на другой конец света отвезти, звезду с неба достать. Любое твоё желание, просто скажи и я его исполню. — По-твоему меня можно купить? — горько усмехается Хан. Он отворачивается, руки Минхо оттолкнуть пытается — не получается. Он искры самостоятельно тушит, себе сорваться и поддаться не позволяет. У него челюсть ноет, а от желания, всё тело заполнившего, горько расплакаться хочется. — Я не это имел в виду, — Ли руки Джисона отпускает, по обе стороны от его головы их расставляет, чужой невинной красотой любуется, в итоге — срывается. У Хана все мысли голову покидают, когда губы Минхо его собственные накрывают. Прикосновения мягкими выходят, Джисон от этого контраста теряется, рот приоткрывает, а Ли это как одобрение своих действий воспринимает, сильнее губы сминает, языком по устам Хана мажет, в рот проникает. Руки Минхо на его талии оказываются, аккуратно поглаживают, большими пальцами на тазовые косточки надавливают, пока губы и язык чужой рот изучают, приятными ощущениями одаривают. Джисон отчаянно в поцелуй стонет, когда Ли пальцами по рёбрам, словно по клавишам пианино, пробегается, настойчивее уста Хана целует, увереннее языком зубов касается, с чужим сплетается. Джисон хныкать начинает, в голове как мантру «не сдавайся, не сдавайся, не сдавайся» повторяет, но на поцелуй отвечает, за это себя и ненавидеть начинает. Эта та самая грань, Джисон, остановись сейчас, иначе проиграешь. Минхо от губ Хана не отрывается, смакует, где не успевает — языком догоняет. Ли в экстазе пребывает, происходящим по-настоящему наслаждается, рукой под футболку Джисона себе разрешение проникнуть даёт, окончательно с ума сходит, не верит, что кожу Хана прямо сейчас под кончиками пальцев ощущает. Джисон головой о стену от нахлынувших чувств бьётся, пока Минхо в поцелуй улыбается и вверх по левому боку ползёт, кожу ласкает. Хан глаза открывает, запах Ли ему в поры забивается, отравляет, тягу вызывает, но Джисон себя пересиливает, увлёкшегося поцелуем Минхо он отталкивает, наклоняется, чтобы под телом Ли проскочить успеть, и на бешеной скорости к двери, ведущей в коридор срывается. Он ручку пару раз дергает — та не поддаётся. Хан на электронный замок внимание обращает и понимает, что в нём карта-ключ отсутствует, а затем Джисон тихий смех слышит, который нервные окончания оголяет, в холодный пот бросает. — Когда ты успел? — Хан около двери топчется, понимая, что в его нынешнем положении больше путей для отступления, куда дальше бежать, думает. Минхо медленно в его сторону шагает, о чём-то размышляет, а затем решение меняет, на месте стоять остаётся — знает, что Джисон первый шаг навстречу сделает. — Моя бэйби долл такая непредсказуемая, что мне приходится заранее предугадывать её действия, — шутит Ли. Хан движения Минхо повторяет, за диваном прячется, только бы расстояние с монстром не сокращать. У Хана выхода нет, либо на стол самостоятельно лечь, либо Ли его собственными силами разложит. Джисон понимает, что единственный способ из этой комнаты выбраться — дикого зверя победить, поэтому за диваном стоять остается, позу хищника, за своей жертвой наблюдающего, принимать. — Где карта? — спрашивает Хан, выслеживая Минхо. Он со своими блестящими черными глазами, лопнувшей губой, подсохшей кровью на подбородке, как чудовище выглядит, страх по жилам пускает, распространяет. — Здесь, — Минхо из брюк карту достаёт, со всех сторон показывает, раззадорив, снова в карман убирает, с улыбкой свою белую рубашку, кровью заляпанную, на пару пуговиц расстегивает, — Попробуй, отбери. Минхо никаких действий больше не предпринимает: у кровати стоит, руки в передние карманы складывает, выжидает. Джисон уверенный шаг к нему делает. Затем ещё один. И ещё, пока напротив Ли стоящим не оказывается. У Минхо в глазах то самое желание, интерес и похоть плещется, Хан вплотную становится, делает вид, что всесильный, что сгореть заживо в чужом желании не боится. Ли руку протягивает, аккуратно кожи касается, щеку пальцами поглаживает, а через мгновение Минхо его одним рывком к себе прижимает, на месте их разворачивает, положениями меняет и на кровать опрокидывает. Хан глаза закрывает, когда Ли над ним склоняется, его кожу обнюхивает. У него перед глазами — любимое блюдо располагается, во рту слюна скапливается, по клыкам стекает, желание, наконец, на вкус испробовать все остальные пересиливает. Джисон тихонько выдыхает, с силами собирается, аккуратно бедра Минхо касается, глаза не открывая, чтобы с бешеными чужими не встречаться. Они точно его сломают, волю подавят, на мелкие частицы раздробят, а Джисону нельзя, он снова в тупике окажется. Минхо за его попытками карту из брюк вытащить, с улыбкой наблюдает, не с привычным хищным оскалом, сам себе удивляется, как этот парень внутри него поселился, корни свои пустил, до размеров армагеддона разросся, чужие чувства подпитывает. Минхо в голове собственный счет ведет, момент до взрыва отсчитывает, потому что с Джисоном невозможно в одной комнате находиться. Ли окончательно играть надоедает, он грубо Хана разворачивает, за волосы больно тянет, лицом в постель, как нашкодившего котёнка тыкает, в одеяла вжимает. Одна рука тонкие джисоновы запястья в заключении удерживает, вторая, наконец, волосы отпускает, воздуха глотнуть позволяет. Ненадолго. Минхо по выставленной заднице освободившейся рукой шлепает, Хан от внезапности дергается, подушка слабый стон неожиданности в себя поглощает, Джисон плотно зубы сжимает, чтобы не дай бог ещё один какой-то сомнительный звук с его губ не посмел сорваться. Такого позора он не переживёт. — Почувствуй, что ты наделал, — приказывает Ли, своим стояком к заднице Хана прижимается. Минхо руками в спинку кровати впивается, треск дерева слушает, за смущенным лицом Джисона в профиле наблюдает, за самого юношу пугается, потому что все ограничители слетают, а жажда с каждой секундой только силу набирает. Это не просто желание, все внутренности выжигающее. Это самый настоящий голод, порождающий безумие. Ни один человек такой внутри Минхо не способен породить. Был. До встречи с Джисоном. Теперь за все свои ошибки сполна получает, немного раскаивается. Он Хана под бедра подхватывает, сам на спину укладывается, Джисона на свой пах сажает, за талию плотно удерживает. Хан глаза распахивает, чужое возбуждение своим телом отчетливо ощущает, а Минхо рычит, бедрами двигает, трение создает, весь воздух из легких Джисона выбивает, произведением искусства наслаждается, себя великим художником ощущает, гордость за своё творение испытывает. — Не моя вина, что внутри тебя живет похотливый подросток, — с придыханием отвечает Хан. Минхо бедрами восьмёрки выводит, у Джисона от возбуждения способность говорить пропадает, он впервые такой бушующий ураган у себя в душе ощущает. Он с ног сносит, деревья с корнем вырывает, разрушает. От его силы ни один бункер не спасет, не укроет. В ад спуститься — и там достанет. — Я такой только с тобой, — От Минхо Джисон под потолком парит, едва дышать может. Его безумие на свободу вырывается, окружает, тело переполняет. — Я хочу тебя, и если я тебя не получу, то я этот город с землёй сравняю, я тебе обещаю, а слово своё я держу. — А другими способами ты добиваться своих целей не научился? — язвит Хан, сам своей смелости и наглости в данный момент удивляется. — Хватит юлить, — вскипает Минхо, снова Джисона на лопатки укладывает, к постели припечатывает. Они в очередной раз взглядами сталкиваются, весь мир в один миг существовать перестает. Вокруг них искры летают, воздух электризуется, костры разгораются, всю комнату охватывают, — Я не намерен больше играть. — И что же ты собираешься делать? — равнодушно интересуется Хан. Джисону мама с самого детства говорила, что своих демонов подкармливать необходимо, иначе собственное «я» потерять можно, иначе они сами себя съедят, ничего после себя не оставят. Их кормить нужно, ни в коем случае не стыдиться, не избегать, не бояться. Он этим знанием всегда пользовался, прямо сейчас в очередной раз совету следует. Он своему демону даст то, чего тот так отчаянно хочет. Возможно, Джисон изначально не ту дорогу, к которой его душа лежит, выбрал, демонов своих проигнорировал, а они всё равно его обходными путями во тьму втянули. И для чего он столько времени маску носил, если исход очевиден был: не Минхо падёт, а он сам. Под жаром его тела расплавится. В ночи утонет, своими стонами захлебнется. — Собираюсь получить то, что принадлежит мне, — руки Минхо на теле Хана вьются, хитрят, петляют, как змеи на голове у медузы горгоны, пленяют, своими ядами отравляют, тело парализуют, в камень превращают, а Джисон Ли провоцирует, выдержку его своим океаном в глазах испытывает. — Я тебя ненавижу, — шепчет Хан, когда губы Ли его шею изучают, клыки кожу царапают. В воздухе запах зеленых яблок и свежескошенного сена витает, Джисон смеяться начинает. Он Минхо не верит, кровавого удара ожидает, а тот его зоманом травит. Хан ориентацию в пространстве теряет, за свои действия не отвечает, от головокружения улетает. Яд в лёгкие проникает, летальный исход обещает. — Знаю, детка, — Минхо внутренне воет: своей слабости, что на добром слове держится, не показывает, себя кнутами обматывает, к земле привязывает, колышки вбивает, от желания своё взять тело сводит, но Ли стоически держится, умирает, особенно когда Джисон ему на поцелуй боязно отвечает, ноги шире разводит и тихо от трения, выгнув спину, стонет. Джисону стыдно, а Минхо на уровне инстинктов застрял, в грубости Хана потопить решил. Он нетерпеливо одежду сдирает, чужим телом любуется, отпечатки пальцев на мягкой коже бедер оставляет, собой каждую клеточку заполнить мечтает. Растяжка небрежной, неаккуратной и быстрой выходит, с большим количеством смазки, которая Ли раздражает, потому что приторным запахом джисонов перебивает. Хан собственные пальцы кусает, пока Минхо отрывисто толкается, его собой заполняет. Джисон даже после растяжки боль и жжение чувствует, стоически молчит, зубы сжимает. Он пистолетом стать желает, чтобы на Минхо нацелиться, всю обойму выпустить, пулями насквозь пронзить, больно сделать, отомстить, однако вместо этого Хан его член в себя принимает, от осознания этого его очередной волной возбуждения пробивает. Ли чужую боль своей кожей ощущает, потому не двигается, влажные волосы с лица Джисона убирает, целует, чтобы от неприятных ощущений отвлечь, а Хан в его спину ногтями впивается, сам бёдра приподнимает, чтобы до упора насадиться, немое разрешение двигаться дать. Джисон при резких и жестких толчках бока Ли царапает, в плечо кусает, за свою боль хотя бы так мстит. Минхо в восторге, потому что до того, кого столько времени желал, наконец, дорвался. Он в прострации пребывает, в происходящее не верит, своим глазам — тем более. Главный герой его эротических снов, сейчас перед ним распятый лежит, взгляда избегает, никаких звуков не издаёт, на собственных мыслях зацикливается. Минхо — голодный зверь, который из-за жадности кого угодно загрызть готов. Он свою добычу ни с кем делить не будет, глотку перегрызет, около Джисона всегда находиться будет, запахом своим с ног до головы пропитает, любыми действиями покажет, что Хан Джисон — его, ему принадлежит, и никто с этим поспорить не сможет, а кто посмеет — головы лишится. Минхо на его карамельной шее ровным рядом свой собственный сад из королевских бордовых роз высаживает. Они совсем молодые, только с первыми лучами солнца на коже распустятся, своей красотой привередливые глаза радовать будут. Минхо думал, что после того, как он своё получит — интерес угаснет, однако он только разгорается, сильнее становится, тело переполняет. Он понимает, что Джисоном наслаждаться нужно, смаковать, каждую секунду до бесконечности растягивать. Минхо не нравится то, что он видит, потому что перед ним не Хан, а его плохо натянутая маска. Ли на мгновение замирает, Джисона за поясницу на себя тянет, в вертикальное положение усаживает, губами шею ласкает, в переполняющей нежности растворяется.  — Пожалуйста, — говорит он тихо. Хан заинтересованно голову поднимает, — Доверься мне, прошу, — молит, мягко талию Джисона поглаживает, в глаза смотрит. Хан совершенно потерянным себя чувствует, но ногами бедра Минхо всё-таки обхватывает. Доверяется, хотя и не должен. Он чертовски устал, а бегать от самого себя — тем более. Руки Ли по изгибам плавно плывут, кончиками пальцев кости, обтянутые кожей поглаживает, а затем целует — Джисона с ума сводит. Этот поцелуй совершенно другим выходит: тягучим, нетерпеливым, с отдачей и напором, Хан себя в руки Минхо вручает, понимает, что яд, смешанный с сахаром — это всё ещё яд, однако вопреки здравому смыслу голову на плечо Ли кладет, поудобнее устраивает. От оттяжных и медленных толчков стоны сами по себе изо рта вырываются: они тихие, с придыханием, ухо Минхо обжигающие. Ли быстро контроль теряет, все его мысли только к одному единственному сводятся — к Джисону, к его коже под пальцами, прерывистому дыханию, тихим смущенным звукам, что беспорядочно из его рта вырываются при особенно глубоких толчках или когда Минхо на бока слишком сильно давит, шею своими выдохами обжигает. Ли влечение к смерти желанием именует, к своей запланированной гибели ступает, все страхи отметает, к прекрасному и неизбежному тянется. Минхо был прав, когда говорил, что за божественным фасадом Джисона чудовище скрывается. Однако не просто чудовище, а чудовище, в ласке нуждающееся. Оно от тоски скулит, внимания требует, силу почувствовать хочет, другому монстру подчиниться, всего себя отдать, душу обнажить, наружу ненадолго вырваться. Хан вой пса слышит, треск разорвавшейся цепи под веками видит — понимает, что конец близко. Улыбается. Минхо Джисона лопатками на постель укладывает, Хан за его плечи цепляется, у него голова кружится, в глазах потолок искажается, люстра из стороны в сторону как маятник шатается. Руки Ли ожоги на теле оставляют, а Джисон сам на член Минхо с силой и задержкой насаживается, до хруста позвонков выгибается. Ли за метаниями Хана следить не успевает, у него у самого искажение внешнего мира, расплывающиеся краски и лицо Джисона по центру, единственное в реальности удерживающее. Он его тело ласкает, с каждым толчком до упора погружается, размашисто движется, а у Хана под температурой тела простыни плавятся, он с ними воедино сливается, меж пальцев комкает, дышать пытается. Джисону хорошо. Так хорошо, что он эту пытку до конца жизни повторять, согласен. В бассейн с пираньями прыгать, ножи в спину принимать, раны сшивать, себя по частям собирать — согласен, только бы Минхо продолжал: снова и снова по кругу повторял. — Видел бы ты себя сейчас, — охрипшим голосом восторгается Минхо, его глаза по разнеженному лицу скользят, каждую деталь запоминают, в себе сохраняют, — Такой красивый, я бы с радостью тебе показал. — Я тебя ненавижу, — говорит. Люблю. — мысленно исправляет. — Моя куколка самая красивая, — отвечает Минхо, игнорируя последние слова Джисона. Ли ноги Хана себе на плечи укладывает, угол проникновения меняет, из-за чего Джисона от каждого толчка над кроватью подбрасывает. Стоны сдерживать больше не получается и Хан окончательно сдаётся, голос сажает. Минхо его лодыжки целует, едва заметно кусает, от реакции Джисона в пучину безумия погружается, ему безбожно нравится, он Хана заживо съедает, кости обгладывает, не давится. Рука Минхо, на шее Джисона пристроившаяся, как ошейник, дыхательные пути перекрывает, душит, воздух терять вынуждает. В глазах Ли чистое безумие плещется, а у Хана горло из-за подступающих слёз дерет: обидно, что у них с самого начала всё неправильно сложилось. Джисон бы хотел, чтобы они просто коллегами или однокурсниками были, чтобы не на разных сторонах, под принципами, совестью и долгом перед государством погребенные. У Джисона изнутри кости дробятся, он из-за своих безысходностью переполненных чувств, задыхается, в глаза Минхо смотрит, его внутри себя сжимает, непрошеные слёзы подавить пытается — те всё равно по щекам срываются. Минхо их сцеловывает, по щекам заботливо гладит, Джисона ещё сильнее своей нежностью разбивает. Вёл бы он себя грубо, как некоторое время назад, когда они только начали, Хан бы перетерпел, по окончанию свои вещи собрал и, забыв как страшный сон, ушёл. Однако что делать сейчас, когда кошмар в сладкие грезы перерос и душу несбыточными мечтами травит — Джисон не понимает. — Прости, — шепчет Хан, плакать остановиться не в состоянии, — Прости, мне так жаль. Минхо тоже это чувствует: он это в его голосе, стыдом охваченном, слышит, волны боли в глазах видит, сам на части рассыпается. — Не сдавайся, — просит Ли. Он соленые дорожки слизывает, руками к себе Джисона прижимает, ласкает, губами нежит, отвлечь пытается, — Мы можем начать сначала, ты мне веришь? Джисон слабо кивает, ногтями его грудь исполосовывает, приближающийся оргазм чувствует, ещё сильнее сжимается, Минхо от узости рычать вынуждает. Хану кажется, что он тоскливый вой Гарма слышит, границы окончательно исчезают, потолок, и стены номера трястись начинают, землетрясение предвещают. Пара глубоких толчков и у Джисона звезды перед глазами взрываются: они оглушают, зрения лишают, связующую нить с миром разбивают. Джисон к центру земли летит, на подходе к ядру воспламеняется, сгорает, Минхо его удовольствие медленными толчками продлевает, поцелуями выступившие от потрясения слезы сушит, вкусом своего мальчика наслаждается. Джисон в своем отчаянии красив, Ли им любуется, двигаться продолжает, а Хан от чрезмерной стимуляции скулит, потерянным выглядит, избежать касаний пытается. Минхо из тела Джисона аккуратно выскальзывает, по сводящим судорогой бедрам, гладит. Хан в себя с трудом приходит, понимает, что Минхо всё ещё разрядки не достиг — несправедливость чувствует, потому руками к его члену тянется, сквозь белый шум и яркие вспышки света надрачивает, к себе тянет. Ли за его действиями с улыбкой наблюдает, между бёдер пристраивается. Джисон ноги плотнее сводит, член Минхо зажимает, трение усилить, пытается, за руки Ли хватается, разрядки достичь помогает, ещё раз оргазм ловит. Минхо громко и судорожно выдыхает, когда кончает, пачкая живот Хана своей вязкой спермой. Он к разомлевшему парню за поцелуем тянется, губами в мягкой симфонии с Джисоном сливается, о всем забыть убеждает. Хан в рассвете не уверен, однако целовать Минхо ему очень нравится, засыпать на его груди, в его теплых объятиях — тем более. Джисон понимает — вот он Рагнарёк, которого он так старался избежать, его новое начало. В конечном итоге — ему не страшно, что от него весь мир отвернется. Хану боязно, что от него Минхо, в конце концов, откажется. Боязно, что перепрыгнув пропасть, всё-таки вниз головой сорвётся. Боязно, что после такого падения собрать и склеить себя не сможет. Но шанс есть. И Джисон в этот шанс верит, особенно, когда Минхо его сильнее к себе прижимает, биологический мутуализм порождает, в котором друг без друга существовать — невозможным становится. Туда — в реальность, за пределы номера — совсем не хочется. Хан, все это время грудь Минхо гипнотизирующий, наконец, глаза поднимает: в чужих свет видит. Ли пальцами щеку оглаживает, от этой родинки с ума сходит, а у Джисона от щемящей нежности во взгляде Минхо как в мясорубке все органы перемалывает. Первые солнечные лучи разбиваются о плотные шторы, город пробуждается ото сна, а забвение барбарисом пахнет. И свежестью раннего утра.