В каменном коконе

Лапки Эмилитии — нежные, хрупкие, ничего тяжелее бокала не державшие. Конечно, стекло тяжелее перьев и кистей, но Эмилития к ним всё равно не притронется. Они — удел низших: бездарных художников и писателей, по недоразумению наделённых разумом, жуков и зверей, что отказались принять королевский свет… Одним словом — сброд, чьи следы не должны отпечатываться в её жилище. Но некоторые из сословия всё же решались запятнаться низменным ремеслом, взяв в лапки инструменты и краски. Взяв, лишь чтобы отложить их спустя часы мучения обратно. Эмилитии тогда лишь радоваться оставалось, да улыбаться под маской — она-то с самого начала знала, что ничего у них не получится. Ведь никто из них не способен написать шедевр... В отличие от неё. Они жаловались, что холст не способен передать всю красу эмоций, а за вечным сидением у мольберта постоянно чешется хитин и лапки сводятся. Под этим, конечно, имелось ввиду совсем другое — картины их столь ужасны, что о самом создании их лучше и не говорить. Не говорить о том, как бегала по холсту кисть, как вырисовывали лапки причудливые формы… ведь в конце всё слилось в то, что принято прятать в стоках. Они не понимали, что чистая кровь всё-таки способна одарить душу талантом. Талантливый жук талантлив во всём, особенно, если он из высшего сословия. Редкий жук из низов способен писать прекрасно, но пробуют многие. И многие же бросают, когда неверное перо вонзается в хитин, а драгоценный камень так и не обращается в классику литературы Халлоунеста. Их даже не получится вернуть торговцам, потому что никто в здравом уме не согласится принять испещрённый каракулями дневник. Отчего-то аристократы молчат о своих творениях, и Эмилития молчала тоже. Они всё равно не понимали души её. Но теперь те, кто не понимал, остались снаружи. А у Эмилитии всё ещё есть и дом, и разум, и тело. Вместе с кистями и перьями. Эмилития не боится пускать их в ход. Она знает, что у неё всё получится. Что выйдет совершенство. Что мысли о том, что кто-нибудь, в чьей душе искрилась частица таланта, но в ком не было и капли высшей крови, никогда не захватят сознание. Ей не нужно сдерживать себя, и она творит. Идея — вечная, неизменная, но единственная, а потому безоговорочно прекрасная — вновь посещает её и сдерживаться нет молчи. Мольберт водружается на место своё и холст обращается бледным господином. Эмилития не может не скривиться. Истинно бледное существо может быть только одно, и она с улыбкой запятнает фальшивость красками. Раз мазок с закрытыми глазами, два — но этого мало. Синие пятна — Город слёз, Красно-розовые — родной дом, оранжевые… но к этому цвету она никогда не притронется. Вот и расцветает на холсте вечный дуэт дождя и цветов. Тень движения ни разу не трогает картину — навек холодная, навек замёршая. Эмилития счастлива — на свет появилась чудесная картина. Она займёт почётное место своё среди десятков других. А пока Эмилития берёт камень и перо. Перо Эмилитии не чертит камень юмором, но лишь потому, что в своё время он был назван низким жанром. Зато драмы, трагедии и оды расцветают во всей своей высокой святости. Эмилития едва ли могла сказать, в чём разница между ними, но в каждом творении воспевала Короля, скорбела по собратьям по сословию, и восхваляла участь бедняков. Без Эмилитии дворяне едва ли не сходили с ума и лишь бледный свет мог даровать им временное спокойствие души, а бедняки и простые жуки, исправно служа отчаявшимся господам, становились прекрасными орудиями в их играх. Шедевры эти, конечно, заслуживают места своего в библиотеках. Классика должна воспевать прекрасный дивный мир, и труды Эмилитии воспевают. Жалела она лишь о том, что не прочтёт их никто — все читатели, увы, давно скончались! Но когда усталость наконец касается души и тела, Эмилития с лёгкостью откладывает все труды в шкаф. Без вдохновения творить — сущая мука. Но приходит оно часто, а потому на холстах и камнях вновь и вновь расцветают одноликие шедевры.