Обитель скорбящих

«Ибо в ком есть свет добрых дел в помышлении, то и тьма убегает от него». (Завет. 12. 5)

I

      Голова свинцовая — с подушки не поднять. Джейн лежит неподвижно, точно мёртвая, уже третий час и всё не может уложить в голове одну простую мысль: тот, кого она увидела на улице, шедший в сопровождении двух охранников, не может быть им. Он похож: какой-то патлатый щуплый урод — но это не он. Он уже наверняка мёртв, гниёт в земле в окружении подобных ему гадких червей или страдает от изоляции и голода где-нибудь во мраке заключения.       Ей плохо. Очень плохо. Сознание до сих пор мутное, окружение не воспринимается чёткими чертами, только образами — неуловимыми, словно обрывки сна. Джейн думала, что бездонная ненависть и вечно живые воспоминания об увиденном и пережитом закалят еë, сделают сильнее — но не отнимут оставшуюся часть того великого сердца, что когда-то ей принадлежало. Однако —       Оказалось наоборот: она ослабла физически и психологически, потеряла веру в людей, в Бога, смысл жизни. Да и саму жизнь.       Ей было тринадцать. Она была обычной девочкой, живущей от каникул до каникул, влюбленной в какого-то прославленного актёра и приклеивающей шпаргалки на юбку перед каждой контрольной. У неë была маленькая, но дружная семья, собственная комната с видом на ухоженный задний двор, подружки, мечты и личный дневник с розовым кроликом на обложке. Она улыбалась будущему, ходила в церковь по воскресеньям, переводила бабушек через дорогу и подкармливала кошек.       Ему тоже было тринадцать. И он был ебанным психом с самого рождения — не иначе. Драки, издевательства, снова драки, прогулы, походы к психологу и наконец — сожжённое лицо, первое убийство, побег, колония, снова побег, снова драки, снова убийства. У него был нож, дурная башка и ворох диагнозов. Он улыбался умирающим, заглядывающим ему в глаза, ходил за Джейн после школы и потрошил еë кошек.       Она не переходила ему дорогу — она пробовала с ним подружиться. Была ненавязчиво заботливой, дружелюбной и милой с одиноким, пассивно-агрессивным мальчишкой. И чем он её отблагодарил? Джейн плачет до истерики.       Она очень скучает по маме и папе. Она очень скучает по чувству детской безмятежности, сравнимой с полным счастьем, наступающим по возвращении со школы домой перед каждыми выходными. Она очень скучает по розовому кролику. Она очень хочет знать, почему до сих пор жива и почему выжила десять лет назад.       Почему он потушил еë, а не оставил гореть.       Она думала, что сможет жить дальше, что свыкнется с болью и одолеет свои страхи. Она сильная. Она должна. Должна тридцати убитым и одной выжившей. Но этот долг ей не по карману, эта тяжесть — не по плечу. Но боль — ножом по́ сердцу. Всякий раз, как глаза закрывает. Всякий раз, как открывает. Всякую ебанную секунду, что она ещë живëт.       Ей стало хуже из-за одной мимолётной ассоциации. Какой-то пациент прошёл под её окном, а она — впала в беспамятство, затряслась и залилась пеной, а теперь всё ещё не может прийти в себя и объясниться.       Доктор Шелби от неё не отходит, она ценит это. Если бы Джейн снова осталась одна, то сошла бы с ума окончательно. Ей нужно, чтобы с ней разговаривали, даже если она не отвечает, чтобы держали еë за руку, чтобы наблюдали за её состоянием и не позволяли ничего с собой сделать. Косматый невысокий дедушка давно стал ей ближе простого лечащего врача: он — её семья. Прошедшие тернистые пути страданий и потерь, они обрели друг в друге родственные души.       — Я хочу пить, — Джейн подает голос впервые за последние часы. Хриплый, сухой кашель пациентки заставляет доктора отложить свои бумаги и неуклюже вскочить со стула, припадая на правую ногу. — Я могу задать один вопрос, доктор?       Закари Шелби протягивает девушке стакан воды трясущейся рукой и опускается на край её кровати, не спуская с её лица взгляда, полного внимания и тревоги. Джейн делает несколько коротких глотков и шумно вздыхает. Она совсем невозмутима. И только опыт и личная привязанность к девятой позволяют Шелби точно определить её состояние: она на грани.       — Конечно. А я — тебе, ладно?       Джейн легко кивает.       — Чисто… теоретически… — она выдыхает. Ей просто необходимо убедиться. Просто необходимо. — Он может быть здесь? — Доктор молчит. — Убийца моей семьи. Может?       Её вопрос приводит старика в глубокий шок. Он старается скрыть свои эмоции: замешательство, волнение, сожаление, страх — поэтому опускает глаза, чтобы не встретиться с проницательным взглядом подопечной. Но она ждёт ответа. Требует.       — Чисто теоретически, — он кивает. Джейн поджимает губы и тоже отводит взгляд. — А теперь я. Что… что ты увидела, дорогая? Услышала? Что-то тебя напугало?       — Скорее, не напугало, а… Нет, я не боюсь его. Я не боюсь, что он найдёт меня. Он мне ничего не сделает. Всё, что мог, уже сделал.       — Джейн, — голос доктора дрожащий, слезливый. — Ты в безопасности.       — Но всё-таки. Где он сейчас? Вы можете узнать для меня? Что пишут в новостях?       — Мы договорились только на один вопрос, — Закари улыбается, но Джейн не подхватывает его улыбку. — Стоит ли нам об этом говорить? Ты стала нормально есть, окрепла, я переживаю, как ты это воспримишь.       — Это меня не сломит.       Как же. Она в шаге от истерики, и с трудом скрывает эти дрожащие нотки в голосе, держа руки на груди, как бы не давая зверю вырваться.       Доктор отрицательно мотает головой и медленно поднимается со стула.       — Прошу Вас! Он испортил мне жизнь! Он не может просто так из неё исчезнуть!.. Я сама его не отпущу!       Вот — срывается на крик, подскакивает за доктором и ловит его руки. Глаза вмиг застилает пелена, лишая последнего шанса на здравое восприятие.       — Да, — шепчет старик. — Да, Джейн, он здесь. Прости меня.       Джейн села.       — Я обещал тебе, что помогу справиться с болью. Обещал, что дам кров и покой. Из-за меня ты убила человека. А я… я косвенно виноват в том, что он оказался в нашем маленьком, безопасном мирке. Но… прошу тебя, поверь мне в последний раз… Ты в безопасности…       Джейн улыбается. Так странно. Вымученно, горько, пересиливая тихие слёзы и вместе с тем пугающе искренне.       — Все в безопасности от того, что он здесь. Его изолировали от общества, которому он может навредить. Его обкололи лекарствами — да? — Шелби несмело кивает. — Они меняют сознание, я знаю, — её улыбка становится шире. — Я смогу смириться с тем, что живу на одном гектаре с человеком, сломавшим мою жизнь. Я смирилась с тем, что живу с ним на одной планете — это почти одно и то же.       Но доктор не разделяет её рисованный, истерический оптимизм. Он не понимает, как такое можно принять. Он не понимает, что происходит с его малышкой Джейн. И ещё он не понимает, как посмел допустить подобное. Ведь он не знал, что этот мерзкий Генри начнёт требовать послабления для нулевого вместо того, чтобы следовать прямому приказу о содержании пациента в строгой изоляции.       — Это ради него приехал доктор Аллен? — осознанно спрошивает девятая, и её лицо приобретает новое выражение — неясное, озабоченное и вместе с тем расчётливо-холодное. — Мне можно с ним увидеться? С доктором?       Шелби волнуется сильнее прежнего.       — Зачем?       — Я хочу написать открытое письмо в «эй-эм-пи-эс». Я не стану лезть во врачебную тайну. Всего лишь пара общих вопросов насчёт нынешнего состояния… Джеффа, — последнее слово она озвучила с большим усилием, словно оно состояло из труднопроизносимых гортанных звуков. — Я буду рада, если Вы будете посредником, — добавляет она спустя секунду молчания, словно пытаясь сгладить характер своей просьбы.

II

      После той беседы состояние девятой начало резко изменяться: с апатично-дружелюбного на озабоченно-тревожное — она почти не шла на контакты, с доктором не откровенничала, с медсёстрами не шепталась. Большую часть светового дня сидела за столом, подготавливая черновики письма, пытаясь собрать мысли в кучу и собраться самой. Столько раз прокручивая варианты в голове, она не смогла согласовать сама с собой даже вариант подачи информации — экспрессивно-трагический, чтобы воздействовать на публику, или нейтрально-деловой, чтобы подчеркнуть серьёзность и документальность произошедших с ней событий. Много зачёркивала, рвала, комкала и выкидывала — на полу валялось множество мятой бумаги.       Шелби наблюдал за ней с тяжёлым сердцем. Он дал ей обещание поговорить с доктором Алленом, хотя выполнять его не хотел по многим причинам. Генри открылся перед ним с другой стороны — какой-то полубезумной, неосторожной, дважды выпустив нулевого на прогулку, хотя его проинструктировали о планах лечебницы и Гроссмана лично насчёт результатов его работы. К тому же, нулевой был непосредственной причиной диагнозов его собственной пациентки, а, значит, и совершённого ею преступления, поэтому Закари не мог допустить взаимодействия Джейн как с нулевым, так и с доктором Алленом во избежание непредсказуемых последствий для её расшатанной психики. Но, что было не менее важно, старик Шелби совсем не доверял Аллену: он не знал, как тот может использовать информацию, полученную от Джейн в ходе их потенциального разговора.       Доктор Шелби направился в кабинет главврача по немедленному вызову и столкнулся с Алленом по дороге в административный корпус. Они поздоровались, но за весь путь не обменялись больше и словом. Шелби мог бы поговорить с ним с глазу на глаз, воспользовавшись случаем, но придержал разговор до встречи с Гроссманом, в надежде найти в последнем поддержку своего отказа и объяснить неудачу перед Джейн принципиальностью грозного начальника.       Гроссман велел им войти вместе, и Шелби придержал младшему коллеге дверь, демонстрируя ложную прошлую расположенность. Ему хотелось, чтобы сам Генри видел в Закари поддержку и был честен на ковре у главврача, а ещë лучше — чтобы в целом ничего не утаивал.       — Я хотел, чтобы Вы, доктор Аллен, узнали кое-какие новости, — начал Гроссман, жестом веля подчиненным присесть. — В присутствии моего заместителя, — он бросил взгляд на Закари и кивнул ему, как будто не замечал его до этого, но сам остался уверенным и невозмутимым. — Во-первых, я допускаю перевод нулевого в третье отделение.       Шелби подскочил с кресла. Хотя только сел. Хотя больное левое колено сразу дало о себе знать, а правый протез сместился с зафиксированного положения из-за резкого движения. Шелби смотрел на главврача и не мог понять его мотивов. Разумеется, изначально он знал гораздо больше, чем Генри Аллен и кто-либо ещë из персонала. Он знал, почему Гроссман требовал нового врача в лице конкретно Аллена. Он знал, чего хочет добиться главный в итоге — в общих чертах его план по убийству обоих зайцев одним выстрелом. Шелби, алчущий справедливости в любой ипостаси, принял намерения Гроссмана с энтузиазмом, вызвался взять новенького под эгиду. Но со временем, наблюдая за улучшением состояния Джейн, своей дорогой малышки Джейн, ставшей ему спасением от удушающего одиночества и фантомных болей после пережитой аварии и смерти его любимых девочек — жены и дочери, он пересмотрел свои взгляды. Это было неоправданно рискованно: изменять привычные, безопасные условия и превращать их в бесконечный Ад неизвестного завтра. Вводя новые послабления в содержание нулевого, они ставили невиновную Джейн на лезвие огромного ножа: пятками она стоит на самом острие, рвëт нежную плоть, но не решается прыгать на колья, чтобы прекратить свои страдания. Ведь к этой боли она уже привыкла.       Ни профессиональный эксперимент, ни акт мести, ни творческий проект — не могли оправдать издевательства над пострадавшей в угоду облегчения участи преступника. Пока это не зашло слишком далеко, необходимо прекратить парад абсурда.       — Она только есть начала нормально, — шепнул Закари, словно не в себе. — А если Д… девятая его увидит? У неë был приступ. Впервые за долгое время.       — Прискорбно, — холодно отчеканил Гроссман. — Тем не менее…       Что «тем не менее»? Что он может сказать дальше, что сможет объяснить его решение?       — Мы вернёмся к этому разговору, доктор Шелби, — Гроссман снова повернулся к Аллену, заинтересованному развернувшейся профессионально-личной конфронтацией. — Не сомневаюсь, что Вы помните о возможных испытаниях новых препаратов на наших пациентах перед их окончательной сертификацией?       Генри кивнул.       — Немецкая фармацевтическая компания прислала нам запрос на испытания нейролептика нового поколения. Спрашиваю Вас, как лечащего врача нулевого, Вы допускаете его участие в проверке?       — Что за препарат?       Гроссман встал из-за стола — за месяц своей работы Аллен впервые видит его не в сидячем положении, и в полный рост он кажется ещё величественнее и грознее. Главврач поднял на письменный стол свой кожаный классический портфель, медленно извлёк из него тёмную папку и протянул Генри в открытом, широком жесте. Тот машинально принял папку.       — Прошу, ознакомьтесь. В программе также будут участвовать несколько других пациентов из третьего отделения.       Генри выглядел взволнованно. Кратко пролистав содержимое, он кивнул, безмолвно пообещав подумать над предложением.       Когда он вышел, Закари выглядел бледнее мертвеца. Старик всегда отличался бодростью духа и живостью намерений, но в те минуты он ощущал себя на все свои паспортные года — изнемождённым, пустым и потерянным. Разговор продолжился, только когда оставшиеся убедились в выходе Аллена из здания.       — Дружище, — голос Гроссмана в личном разговоре с Шелби звучал теплее и глубже. — Не торопись судить меня. Я нашёл в тебе поддержку своей идеи и не хочу её лишаться.       — Ты знаешь, что она для меня значит…       — Знаю. Кто как ни я способен понять тебя. И вместе с тем — я понимаю доктора Аллена, — неоднозначный уклон главврача заставил заместителя перевести на него тяжёлый, выжидающий взгляд. — Он делает всё, чтобы окружить нулевого теми, кому тот смог бы навредить. Выставить на передовую сторонних людей, до кого ему нет никакого дела, защитив самого себя. Так на него похоже!       — Что не так с этим препаратом?       — Всё так, — легко ответил блондин и улыбнулся манерой искусителя. — Отличные антидепрессанты, введём их в оборот в будущем году.       — Н-но… Если препарат будет стимулировать выработку дофамина… там, где его и так в избытке… Что случится с…нулевым?       — То, что мне необходимо. Я предполагал, что Аллен почти сразу пойдёт на решительные действия: он думает, что демонстрирует свою покорность, требуя отпускать нулевого на прогулки, перевести на другие условия. Мы говорили с ним без тебя, я объяснил ему формальность подписанного согласия, обещал, что фактически ему ничто не угрожает. А если нулевой навредит ему, Аллену и его семье выплатят хорошие страховые. Ведь дело не в геройстве. А в том, что это подонок чертовски хочет жить. Жить так, словно ничего не произошло.       Закари молчал.       — Я сразу подготовил эти документы, связался с фирмой, которую содержит мой старый товарищ, чтобы изменить зафиксированные инструкции и рекомендации, — он сложил руки в замок и грустно улыбнулся. Лицо этого человека впервые возымело свет искренности в своём выражении. — За мной уже несколько статей — меня ожидает немалый срок за махинации. Но мне будет легко жить с мыслью, что я сделал всё, чтобы уничтожить это чудовище.       Закари почти ушёл, когда вспомнил о другом всплывшем в сознании вопросе.       — Общение девятой и доктора Аллена — оно ведь недопустимо?       — Общение?       — Просто хочу знать. Если они случайно… пересекутся, я уполномочен исключить обмен любой информацией о фактах биографии и диагнозах?       — Разумеется.

III

      Аллен замялся у двери, но, встретившись с многозначительным взглядом главврача, покинул кабинет не прощаясь. Эта парочка его значительно выводила из себя. Гроссман — своими полунамёками и необъяснимым чувством тревоги в его присутствии, Шелби — лживым дружелюбием. Он почти сразу понял, что отношение старика к новому коллеге изменило свой модуль: тот стал презирать его неосторожность и бояться предпринимаемых мер… Бояться ли?       Аллен долго думал над этим: пока он сам не начал выполнять свою работу своими способами, тот был благосклонен к нему, первое время они даже советовались и обедали вместе.       Генри не может уехать. Во-первых, он не может вернуться туда, где его всё ещё принимают подозреваемым страшного дела — его невиновность доказана, но какой позор, какая страшная клевета! Во-вторых, он не хочет лишаться поистине уникального опыта работы ни столько с нулевым, сколько с принципиально другим контингентом пациентов. И, наконец, в-третьих, он не любит проигрывать; ему «приказали» доказать нелицеприятную невменяемость нулевого, испортить его медийную репутацию, создать новый — истинный — образ серийного убийцы, а потом заставили подписать бумагу о снятии ответственности с юридического лица клиники в случае, если он пострадает! — как он может показать свою слабость перед этими людьми?       Что он на самом деле хочет сделать — выйти на контакт с нулевым. Пока это первостепенная задача. Излечение подобных пациентов — глупая фантазия, а вот попытка добиться стабильного ремиссивного состояния — вполне реальная перспектива. Интересно, что будут делать вся «Блэквотер», когда Джеффри начнёт демонстрировать успехи в сторонней коммуникации, творческой и умственной деятельности, сознается в преступлениях или даже, возможно, раскаится?       Голубые мечты…       Гроссман сказал про таблетки. Возможно ли это использовать? «Нейролептик нового поколения» ожидаемо должен был бы снизить психическую активность нулевого, его агрессию и стремление к насилию, но выгодно ли это самому Гроссману, если тот жаждет именно ужесточения нулевого? Но стал бы он так глупо и поверхностно осмеивать самого себя очевидно противоречивой выходкой? Сменил тактику? Или конечную цель?..       Важно было и другое.       При чём здесь девятая, о которой говорил Шелби? Какое отношение она имеет к делу?        «А если девятая его увидит?»       Какое отношение она имеет к нулевому?..

IV

      На следующее утро бумаги о переводе были готовы и подписаны соответствующей комиссией по главе с доктором Гроссманом. Аллен был окрылён своим успехом и не скрывал хорошего настроения от вечно хмурых коллег — особенно от Закари.       — Доктор Шелби! — позвал Генри, хотя их разделяла длинная площадка перед кафетерием. Тот нехотя обернулся и остановился, давая возможность младшему товарищу нагнать его. — Всё искал Вас, хотел спросить.       Закари молча кивнул и продолжил путь в привычном торопливом темпе. Ныли мышцы ноги, чувствуя приближение холодов, но старик, привыкший к неудобствам, не думал делиться фактом своих страданий с кем-то, наподобие Аллена.       — Вчера Вы заговорили о своей пациентке, о девятой, когда…       — Я помню. И что?       — Простите личный вопрос, но… Почему Вы так забеспокоились?       Закари молчал несколько секунд, потом демонстративно выдохнул и замедлил темп, намеренно показывая нежелание убегать от разговора, иначе Генри построил бы свои теории на этот счёт.       — Конечно, я всегда беспокоюсь за Джейн, она мне больше, чем пациентка. Почти дочь.       Он честен, поэтому едва ли даже самый опытный профайлер нашёл бы в его мимике и манере ответа признаки лжи или увиливания.       — Они были знакомы? Джейн и нулевой?       У Закари, кажется, закололо в сердце.       — Нет, слава богу, нет. Жили в одном штате. Джейн — она… впечатлительная. Если узнает, что в клинике убийца из новостей, испугается, перестанет есть и пить лекарства.       Закари избегал смотреть собеседнику в глаза, но сам внешне был абсолютно спокоен и уверен в том, что говорит. Но Генри наседал. Хитрый ублюдок — никакого сострадания к бедной девочке.       — А почему она здесь? Такая безобидная, добрая девушка. Что она сделала?       — Все здесь что-то сделали. Даже, может, мы с Вами.       И улыбочка. Сожри это, чёрт поганый.       Аллен резко остановился. Шелби, по инерции, тоже. Они встретились взглядами.       — Послушайте, я знаю, какие обо мне ходят слухи. Но то жуткое дело… я не имею к нему никакого отношения. Это была моя аспирантка. Лорен подавала большие надежды в клинической психологии, я восхищался её трудолюбием, и… для меня это — такое же зверство, как и для Вас.       — Знаете, что для меня истинное зверство? Когда лицемерный ублюдок строит из себя послушного праведника, чтобы выйти сухим из воды и обвести всех вокруг пальца.       Закари едва договорил последнее слово, как на него замахнулась большая рука обезумевшего коллеги, но дедушка в последний момент отвернул лицо, и кулак пришёлся в скулу. В то же мгновение всю правую сторону словно зажгло подкожным пожаром. Слёзы инстинктивно собрались в глазах, ладонь потянулась к горящему месту.       Аллен отшатнулся и замер.       Закари раскрыл налитые кровью глаза и, взревев от боли и злости, накинулся на соперника.       Старик бесспорно уступал сорокалетнему Генри, но тот был слишком обескуражен собственной выходкой, чтобы окончательно перевесить чашу весов в свою сторону.       Когда их заметили медсёстры, они ещё обменялись парой пощёчин, но, стоило тем подойти, разошлись в мирном жесте, словно ничего не произошло.