Обитель скорбящих

«Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч…» (Мф. 10:34)

I

      — Не знаю, как сказать…       Джейн, устроившись на стуле и терпеливо выждав, когда её правую руку пристегнут к креплению стола, поднимает спокойный и внимательный взгляд на собеседника. Она молчит — даже приветствий не бросает — однако, её лицо не выражает свойственного «сильной» ипостаси недружелюбия, только лёгкую тяжесть. Наверное, события последних дней сказываются на ней таким образом: она становится гораздо напряженнее и мнительнее даже в потенциально безопасном обществе.       А вот её новоиспеченный единомышленник с каждой встречей становится всë увереннее, легко общается с Джейн на «ты» и даже выступает инициатором некоторых взаимодействий. Как, например, сегодняшнего. Позавчера он позвонил доктору Шелби и попросил выписать ему полноценный гостевой пропуск, какой выдавали приезжим специалистам для беспроблемного, пусть и временного пребывания. Тот посодействовал, даже уговаривать не пришлось. У них двоих для доктора Шелби, главврача и при необходимости остального персонала существует своя легенда: Джейн общается с журналистами, потому что хочет очистить своë имя и в будущем вернуться в социум, когда докажет свою вменяемость и пройдёт выходные проверки. Очевидно, что Бену нравится чувство причастности к делам непредсказуемой пациентки. Возможно, это ему льстит. Или у него есть свои планы, реализацию которых можно осуществить только благодарю посредничеству Джейн — услуга за услугу. Но что это за планы — представить сложно, поэтому такие мысли беспокоят еë, и она не может расслабиться и сосредоточиться на насущных проблемах. Рано или поздно он попросит что-то взамен. А пока —       — Наверное, лучше тебе прочитать самой, — он поворачивает экран ноутбука к ней. — Там внизу ещё.       Он кажется немного нервнее, чем обычно. Джейн не нравится странное предвкушение, и она не сразу преодолевает его, чтобы вчитаться в текст. Вряд ли он хочет поделиться рецензией на любимый роман или статьëй из жëлтой газетёнки из раздела светской хроники.       Она опускает глаза — то ли статья, то ли выдержка из большого произведения. Не вчитываясь, пробегает по строчкам — научно-популярный очерк на тему криминальной психологии. К чему это?       — К чему это?       — Читай, — осекается. — Пожалуйста.       «…читатель может представить мое глубокое разочарование, когда мне в очередной раз было отказано в свидании. Если клиника ставит перед собой цель излечение больного, почему не допускает условий его социальной реабилитации? Нельзя забывать, что именно среда делает индивида нестабильным и враждебно настроенным, и, если вовремя не вмешаться в факторы её формирования, легко представить обострение внутренних и внешних конфликтов, выливающихся в насилие. Феномен «Джеффа Убийцы» — наглядный тому пример…»       Она была права: это напрямую связано с неизменной темой их встреч. Кто-то, очевидно, не профессиональный медик, описывает случай недавнего контакта с бюрократической системой Блэквотер. Но зачем кому-то встречаться с Джеффом? Ещë один журналист гонится за сенсацией? Или студент, желающий написать дипломную работу на острую тему?       — Не понимаю.       — Кажется, здравые мысли, да? Только первые пару абзацев. Дальше — шизофренический бред.       Становится интереснее. Но к интересу подключается сильное чувство тревоги. Что-то тут не так.       Доверившись предупреждению, Джейн начинает читать вслух:       — «…несчастный мальчик, оказавшийся жертвой обстоятельств, был вынужден применить силу по отношению к своим обидчикам, — она замерла, остановившись на середине предложения. Несчастный. Жертва. Вынужден. Обидчикам? А при чëм здесь еë родители? Как они обидели этого несчастного мальчика? — …дальнейшее заключение под стражу и принудительное лечение совершенно сломили личностный стержень Джеффа, сделав из него настоящего маньяка с первых полос…». Что?..       Будь в еë руках какое-либо печатное издание, она бы разорвала его в клочья, но сдержалась, чтобы не повредить чужую аппаратуру. Она отодвинулась, насколько позволяло крепление, и, протяжно выдохнув, поджала губы. Что за сучий дилетант? Кто вообще посмел так рассуждать об этом деле, ничего о нëм не зная? Почему автор пытается обелить Джеффа? Почему ищет виновного в другой стороне судейского зала?       Бен посмотрел на неë с пониманием. Он догадался забрать ноутбук и, дав Джейн несколько секунд перевести дыхание, снова заговорил первый.       — У неë много похожих статей. И видео. Она блогер, публикующаяся под ником «Нина Убийца». Довольно популярна в Интернете, — Джейн кривит лицо. Услышанное кажется плохим анекдотом. — В еë блоге активно идëт сбор средств на адвокатскую защиту и даже биографическую книгу о… О Джеффе, — Бен пожимает плечами, стараясь придать сказанному оттенок сомнительной полушутки. — А, кстати. Самое смешное: она планирует получить право длительных свиданий. Это возможно, но только при условии близкого родства с заключённым. Она хочет выйти за него замуж. И родить ребëнка. Дети — смягчающее обстоятельство.       Джейн слышит странный звук. Звонкий, рваный, то ли звериный, то ли природный, исходящий будто изнутри черепной коробки. Джейн смеётся. Надрывно. Истерично. До красноты в лице, до слëз в глазах.       Это же шутка. Так не бывает. Кто в своëм уме хотя бы задумается о таком, хотя бы на секунду представит?       Он никогда не был смазливым красавцем. Не отличался обаянием и добротой, способной привлекать людей. Не обладал выдающимися знаниями и умениями. Он ничего не смог бы предложить человеку, в которого влюбился бы. Выпотрошенного обидчика? Дохлых мышей? Лужи крови неизвестного происхождения? Доктор Аллен прав хотя бы в том, что Джефф — психопат. Даже если его однажды выпустят из тюрьмы или клиники, он не сможет жить в том мире, в который попадëт. Он уже потерян для общества. Он не сможет играть никакую социальную роль — ни отца, ни мужа — только гротескного серийного убийцы из учебников по криминалистике, не сможет ходить на нормальную работу или получить образование. Джейн ясно понимает, почему люди интересуются делом Джеффа. Но как можно интересоваться им самим? Не сидеть в кабинете, вчитываясь в экспертизы и анализируя психологические триггеры. Не строить гипотезы и организовывать следственные эксперименты. Не спрашивать, почему он это сделал?       А спрашивать, что бы он хотел на ужин? Какое имя для их малыша он хочет?       Джейн снова расхохоталась.       — Ей, что, совсем заняться нечем? — ей приходится пересилить себя, чтобы внятно говорить через смех. — Зачем ей это вообще? Что…? Я—я не понимаю! Какой, блядь, мыслительный процесс этому предшествовал?       — Я узнал о ней немного, — Бен опускает подробности, касающиеся преступной составляющей своих поисковых работ. — На самом деле, довольно благополучная семья. Единственный долгожданный ребёнок, дорогие подарки, ежегодные поездки на острова. Нине Марии Хопкинс двадцать один год, училась на юриста, но бросила колледж год назад. Она проходила практику в суде и, видимо, попала на одно из заседаний по этому делу. Она писала, что еë жизнь поделилась на «до» и «после», после того как они с Джеффом встретились взглядами. Она утверждает, что он смотрел именно на неë во время всего заседания. И… Говорит, что в его взгляде читалась просьба о помощи, даже мольба. Ну и там нежность, ласка и бред всякий по списку, — на немой вопрос Джейн дополняет. — Не привлекалась. На учëте тоже не состоит. По медкартам почти здорова, только гипертония.       Джейн прикрыла глаза и задумалась. Как это можно использовать? Со стороны этой безумной девчонки — невероятное желание встретиться с Джеффом любой ценой. Она бы стала отличной мишенью. А он? Вряд ли он об этом хоть что-то слышал. А если рассказать? Если правильно преподнести? Если Джейн разозлит его, но направит его разрушительную ярость на ту, кого не жалко?       Кого не жалко? Это ты решаешь, кого жалеть, а кем — жертвовать?       Она открывает глаза. Блядь, нет, всë не так. Она не преступница, не убийца — она тоже жертва. Жертва собственной глупости. Какой была и ты, слабая Джейн.       Она должна ей помочь — открыть глаза, дать понять, кого она защищает такими громкими словами, с кем представляет себя в одной постели. Когда-то давным-давно, ещë в утробе нелюбимой и нелюбящей матери это был несчастный мальчик, а сейчас — это подонок, заслуживший самого жестокого наказания. Конечно, она должна лишить его потенциальной помощницы — нет сомнений, что эта Нина пойдëт на всë, чтобы высвободить зверя из клетки. И что потом? Он вернëтся к любимому занятию. И, скорее всего, именно она в таком случае станет тридцать первой (тридцать второй, с учётом мерзавца из рассказов Джеффа).       — А я могу с ней встретиться? В смысле, ты можешь с ней связаться?       — Конечно, — решительно. Джейн улыбается.       — Она писала что-то про меня? Она же обо мне знает?       Наверняка Нина заинтересуется возможностью побеседовать с единственной выжившей жертвой, подругой детства своего возлюбленного. Вряд ли их встреча сразу будет носить дружеский характер, но Джейн представляет, как может расположить еë к себе и помочь обрести здравомыслие. Если эта девушка расскажет правду на свою аудиторию, очевидно, выступающую на стороне маньяка, Джейн лишит его значительной общественной поддержки и в перспективе поспособствует массовому осуждению и повышению шансов на смертную казнь.       Но такого ответа она ожидать не могла:       — Ну, вообще-то, она считает, что ты была зачинщицей издевательств… Но Джефф не добил тебя, потому что ты — девушка. Ему стало тебя жалко…       Жалко? То была точно не жалость. Трусость. Эгоизм. Привязанность. Но не жалость. Это она общалась с ним из жалости, это она помогала ему с уроками, чтобы его не выгнали за неуспеваемость и прогулы, кормила его, даже растрачивая собственные карманные деньги, чтобы он не умер от голода, клеила ему пластыри, промывала раны, мерила температуру поцелуем в лоб, вызывала ему «скорую» и сидела с ним, пока его тошнило после очередного сотрясения. Ругалась с родителями, плакалась ему, всегда искала тактильного контакта и так неохотно его разрывала, любила класть голову ему на плечо и смотреть, как идеально сочетаются их руки. И когда единственный раз в жизни они поцеловались — ей понравилось. Она чувствовала себя влюблённой и счастливой.       Джейн сглотнула тяжёлую слюну. Только бы не вырвало.       — Она правда верит в это?       Еë голос совсем тихий. Хочет найти слова, чтобы оправдаться, защититься, доказать, что еë нагло оболгали, — но молчит. Возможно, кем-то всë-таки придëтся пожертвовать. Ничего, она уговорит саму себя толкнуть эту идиотку с обрыва. Пусть сдохнет.       — Прости.       Бен опускает глаза, словно лично провинился перед ней. Закрывает ноутбук и прячет его в рюкзак, стараясь занять чем-то дрожащие руки. Джейн давно заметила, что он очень чувствительный по отношению к ней, очень понимающий, всегда знает, что сделать, когда еë настигают эмоциональные всплески. Ей приятно, что он относится к ней с терпением.       Они молчат почти минуту. Джейн немигающим взглядом смотрит в одну точку, Бен, разминая пальцы, — наверное, писательская привычка — старается найти повод отвлечь собеседницу от мыслей, на которые сам и навëл.       — Как думаешь, ему понравится еë план? Если вдруг… ей разрешат свидание, она всë объяснит, он же захочет выйти?..       — Честно? — Джейн будто проснулась. — Я уверена, что он посмеётся, как я. Что ему будет забавно, что эта девочка так много о себе возомнила. Мне кажется, он хочет выйти — конечно, кто не хочет. Но не так.       — «Так» — в смысле с чужой помощью?       — В смысле без меня. Он меня не предаст.       И всë-таки она знает его лучше всех.

II

      Аллен в ярости. Кто-то из полиции договорился о возобновлении допросов Джеффа по причине каких-то и открывшихся обстоятельств. Договорился не с ним, а с главврачом, а тот даже не поставили лечащего врача в известность! Что за мерзкий человек управляет таким серьёзным заведением! О том, что нулевого нужно вывести из палаты с увеличенной дозой и направить в переоборудованную палату четвёртого отделения он узнал от медсестры — от Энн. Хорошо хоть, она его не подводит.       О содержании допроса ему тоже никто не сообщил, как и о личности приезжего агента. Аллен знал, что делом «Джеффа Убийцы» давно занимается бюро, но, если честно, он ещё не сталкивался с федералами лицом к лицу и не присутствовал при непосредственной их работе. Ладно, по крайней мере, это будет полезный профессиональный опыт.       Энн взяла обязанности подготовки нулевого на себя, поэтому у доктора было время успокоить разбушевавшиеся нервы и прихватить привычный пистолетный электрошокер. Вряд ли персонал будут досматривать? Даже если его обнаружат, Генри легко объяснит, почему носит с собой оружие.       Про какие, интересно, «открывшиеся обстоятельства» шла речь? Неужели представители правопорядка смогли доказать вину «Джеффа Убийцы» ещë по какому-то эпизоду? Странно, ничего подобного Аллен не видел в новостях. Очевидно, тайны следствия, грифы «секретно» — всё по списку — но ему важно знать, что именно собираются предъявить его пациенту. На нëм официально висит тридцать убийств и десяток преступлений «по мелочи» — разумеется, в сравнении с ценностью человеческой жизни — кражи, угоны, проникновения на частную собственность. Это вполне соответствует тому психологическому портрету, который для Джеффа составил Аллен, но что если это будет что-то, выбивающиеся из образа? Например, наркоторговля? Контрабанда? Мошенничество? Джефф воровал деньги, но Аллен не обнаружил у него склонности к накоплению, тяги к хорошей жизни в привычном её понимании.       Аллен входит в камеру — иначе это назвать нельзя — и сразу бледнеет. Он не может объяснить самому себе, почему так нервничает из-за предстоящего допроса. Джефф прикован к стулу по рукам и — предусмотрительно — ногам, туловище стяжками зафиксировано на спинке. Как врачу, Генри Аллену неприятно смотреть на такие радикальные меры: он работал с другими серийниками, но с ними обходились гуманнее. Джефф не то чтобы пошевелиться не может, кажется, ему больно дышать: натянутая резина давит на грудную клетку.       Он задерживается в дверях, не решаясь зайти, но Джефф уже заметил его — поднял глаза и незаметно усмехнулся, шумно выдохнув. Спустя секунду Аллен понимает, что тот смотрит не на него.       Он подошёл бесшумно, доктор даже вздрагивает, когда оборачивается и сталкивается взглядом с незнакомым мужчиной, коренастый и низкорослый, он кажется немного неуклюжим и на вид совершенно не внушает благоговейного трепета, который дóлжно испытывать при общении с человеком его регалий.       Мужчина дружелюбно протягивает руку, и Аллен сконфуженно жмёт её, затем наконец пропускает дознавателя в помещение и медленно проходит сам.       — Вы будете присутствовать? — агент снимает пиджак и вешает его на спинку предоставленного стула, расположенного напротив неподвижного убийцы. — Я не знал. Разве это необходимо?       — Разумеется. Джефф мой пациент, и я должен наблюдать за его состоянием. Понимаете, он же…       Аллен хотел дополнить, что Джефф нуждается в особенном уходе и постоянном надзоре, как бы то ни было, он болен, и если пренебрегать условиями его лечения, то это может вылиться в возобновление вспышек агрессии или появлению припадков.       — Допрос будет запротоколирован. Присутствие посторонних недопустимо. Со всем уважением, доктор, Вы не адвокат, а он — совершеннолетний, поэтому нам не нужен психолог или социальный работник для дачи показаний.       — В том-то и дело. Разве Вы не нарушаете права моего пациента? Хорошо, мне нельзя остаться, тогда где же его адвокат, которому можно?       Агент молча улыбается. Снисходительно и фальшиво, как улыбаются взрослые детям, которые задают слишком много глупых вопросов.       — Доктор, Вы же умный человек… Неужели Вы не понимаете, для чего я здесь? Кому-то вроде него адвокат не поможет, зачем отвлекать людей от работы, которая будет иметь хотя бы какой-то смысл, и приглашать сюда? Вы правда думаете, что он болен? что ему нужно помочь? А как Вы будете смотреть в глаза родственникам жертв? Как Вы спите по ночам, доктор?       Аллен занервничал сильнее. В глазах этого агента он — адвокат дьявола. Но ему дело нет до защиты прав этого ублюдка, ему нужно знать, что нашли федералы, что могут повесить на нулевого! Вынудят его признать вину по какому-то древнему глухарю и закрыть дело, получив новые погоны? А если это на самом деле его вина, но в этом эпизоде есть что-то отличающееся, что-то, что может быть полезно лечащему врачу? Аллен должен знать!        — Можно хотя бы узнать, — шепнул он так, чтобы Джефф их точно не услышал. Они всё ещё в одной комнате. — В чём именно его подозревают?       Кажется, агент доволен отступлением доктора. Он смягчается и, понизив голос, отвечает:       — Минимум девять эпизодов изнасилований.       Когда за Алленом закрывается дверь, он почти убегает в сторону лестницы, чтобы как можно скорее закрыться в кабинете и пересмотреть все свои отчёты. Это невозможно! Он не заинтересован в сексуальных связях. Из-за сильных психических потрясений уровень его либидо снижен почти до нуля, по всей видимости, он сам считал себя импотентом и до сих пор остаётся девственником, только после встречи с Джейн он проявил сильную активную реакцию, так как сохранил с ней характерную привязку. Эти оборотни в погонах действительно решили свалить на Джеффа чужие преступления. Неужели не было никого другого? Кого-то более убедительного — настоящего насильника, например? Выходит, что следствие заинтересовано в том, чтобы обеспечить нулевому несколько дополнительных томов судебного разбирательства — а это огромный плюс для возможности смертной казни.       Аллен остановился. Странно как-то выходит.

III

      Удар оказывается сильнее, чем он предполагал. Тупая саднящая боль разливается по лицу. Джефф с усилием открывает рот, пытаясь определить, не сломал ли этот придурок ему челюсть. Вроде цела. Конечно, в жизни его много били — били сильно, и тычок от какого-то недоумка едва ли можно назвать полноценным ударом, сыграл, скорее, эффект неожиданности. На допросах на нëм часто отрывались — и старпëры, и совсем юнцы без звëзд — в камерах и перевозках, если приходилось ютиться в компании, он инициировал драки сам, чтобы развлечься и размяться. Неоднократно его инициативы оканчивались обмороком от болевого шока и содержанием в мëрзлых лазаретных палатах. Но прошлые ошибки никогда его не останавливали: к боли давно привык, чтобы она заимела хотя бы какое-то значение. Ему ломали рёбра, все конечности, пробивали лёгкие, разбивали нос, выбивали зубы, пытались выколоть глаза и проколоть барабанные перепонки. А он, падла, живучий. Изворотливый, шустрый. Сам не замечал, как удавалось скинуть противника и придушить его с неведомой силой в руках.       Спустя секунду — уже не больно, только немного смешно. Джефф кусает губы, расплывающиеся в кривой ухмылке. Детектив замечает это.       — Почему улыбаешься? Решил, что здесь ты на курорте? Что больше тебе ничего не грозит? — мужчина снова приближается и хватает его за воротник. Плотные нити скрипят и натягиваются, впиваясь в кожу. — Ты умрёшь в муках. Я тебе обещаю.       Ещë удар. Сильнее. Пожар полыхает уже в переносице, и Джефф не сразу вдыхает: он буквально чувствует, как из ноздрей течëт тëплая кровь. Судорогой сдавливает лëгкие, он тяжëло дышит через рот, глотая кровь.       Детектив наматывает на кулак ослабевший хвост и, замахнувшись, бьёт Джеффа головой о металлическую столешницу. Первый удар ощущается вяло, второй — крепче. Глаза застилает туманная дымка, челюсть сводит, спазмы охватывают каждую клетку. Преодолевая мутную слабость, Джефф сжимает стучащие зубы. Легко бить обездвиженного. Пусть попробует освободить ему руки, тогда уже не будет таким смелым. Из-за невозможности опереться руками, он снова роняет потяжелевшую голову. Перед глазами темно, горло сжимает приступом кашля и тошноты, в висках пульсирует протяжный осязаемый гул.       — Больно? Им всем тоже было больно.       И к чему блядь эта проповедь? Он просто хочет поглумиться? Самоудовлетвориться за счëт избиения маньяка из новостей? Никчëмная должно быть жизнь у этого федерала.       — А ты наслаждался, да? Тем, как умирают люди. Как они страдают, плачут, просят о пощаде. Ну-ка, признайся мне, — крепкая рука трясëт Джеффа за плечо. — С кем было лучше всего? Кого было приятнее всех убивать?       — Мамашу твою, еблан.       Но нового удара не следует — провокация не сработала. Со стороны агента слышится только глубокий протяжный выдох. Джефф пытается поднять голову, вытянуть шею, но перед глазами мылится слëзно-кровяная дымка, мешающая разглядеть лицо напротив. Он готов спорить, что у этого ублюдка сейчас то самое выражение, которое каждый раз натягивает слащавый док, когда общается с ним.       Снисходительное. Жалостливое.       Джефф ненавидит блядь, когда его жалеют.       — А ты ведь такой незрелый. Необразованный. Ты совершенно не состоялся в жизни. Ничерта не умеешь, не знаешь. Никто тебя не любят. А ненавидят и презирают миллионы. Даже не боятся: тебя ведь уже поймали. Ты в клетке.       Гнев отрезвляет. Джефф ясно смотрит на собеседника и видит перед собой невысокого, плотного, и при этом не пропорционально большеголового мужчинку немногим больше сорока. Уже лысый, с жиденькими усами, маленькими мышиными глазëнками и большим носом он походит на карикатурного персонажа мультфильма. И это блядь чудовище будет жалеть его? Говорить, какой он не состоявшийся?       Смешно пиздец. Это же сюр. Абсурд.       Джефф заливается протяжным, гортанным хохотом, переходящим в болезненный кашель.       — Почему смеëшься? Пытаешься скрыть за смехом свои настоящие чувства? — федерал садится на стул. — Разве тебе не грустно осознавать всю дерьмовость своей жизни? Для всех было бы лучше, если бы тебя не было. Послушай, ведь это шанс. Возможность, которая может больше не представиться. Тебе нужно сказать всего одну фразу: «Это сделал я». Этого будет достаточно. И тогда твои страдания прекратятся в ближайшее время. Просто скажи. «Это сделал я». Давай.       Джефф сплëвывает кровавую слюну. И молчит.       — Не упрямься, парень. Какая тебе в этом польза? Скажи: «Это сделал я». Давай, снизойди до нас! — агент встаëт из-за стола. Праведная ярость, охватившая его, дрожью охватывает занесённый кулак. Удар прицельно прилетает в челюсть, Джефф чувствует резкую колящую боль, хрустит осколком собственного зуба и открывает рот, заполненный слюной и кровью, чтобы снова задышать. Через нос это представляется невозможным — он хлюпает и хрипит, снова сплëвывает — под ноги офицера — и снова смеëтся, коротко и отрывисто, как в припадке. — Я знаю, что это ты! Ты знаешь, что это ты! К чему твое упрямство! Неужели ты хочешь продолжить своë несчастное существование, неужели не хочешь всë это прекратить? Ты можешь это сделать, дружище! Скажи: «Это сделал я»! Мы подпишем кое-какие бумажки, ты повторишь признание на суде, а потом мы пустим через тебя ток, и твои страдания наконец закончатся! Это я рассказываю долго, не переживай, все процедуры пролетят так быстро, почти незаметно.       Ну конечно. У них ничего нет. У них нет доказательств, нет свидетелей, нет улик. Возможно, одна из девчонок дала подходящую наводку, и за неë схватились, как за спасительную соломинку. У них не оснований обвинить его, кроме как использовав явку с повинной: если признал вину, значит, точно виноват? Вот к чему этот клоун ведëт допрос с таким упоительным пристрастием.       Кажется, уебок наслаждается своей работой. Наслаждается насилием, чувством превосходства над обездвиженным заключённым. Чем он лучше? Чем он отличается? Он ещё более жалок, учитывая, что у него не хватило смелости развязать противнику руки.       Джефф ничего не скажет. Агент, измотанный своим буйством, вскоре покинет Блэквотер по первому звонку начальства, заверив главврача, что вернëтся через несколько дней и возобновит работу.

IV

             Первое отделение считалось самым беспроблемным, его составляли пациенты, совершившие преступления, не поражавшие своей бесжалостностью, а также искренне страдающие от своих душевных недугов. Они могли получить право на свободное перемещение по территории лечебницы, раз в две недели их могли посещать родственники, а также им разрешалось получать передачки извне — разумеется, прошедшие проверку со стороны администрации. Джейн сразу завоевала расположение врачей и медсестёр, даже на фоне относительно хороших условий она всë равно имела как будто привилегированное положение. Наверное, они сочувствовали еë утрате или разделяли стремление нести справедливость в этот жестокий мир. Ей разрешалось пропускать групповые терапии, потому что она чувствовала себя неуютно из-за постороннего внимания, разрешалось принимать пищу в своей палате, более того, медсестры часто угощали еë домашней выпечкой, а также вхожие в город покупали книги и письменные принадлежности по еë заказу. В любом случае, персонал, знавший Джейн лично, был по-настоящему ошарашен еë выходкой и последующим переводом во второе отделение.       Оказавшись в незнакомой обстановке, Джейн растерялась. Действительность разительно отличалась от ожиданий.       Второе отделение оказалось не таким разрозненным, как первое, где каждый будто на подсознательном уровне избегал контактов с другими пациентами. Они общаются друг с другом вполне охотно, кажется, между отдельными пациентами даже установились тëплые дружеские отношения. Но, что оказалось самым неожиданным, у стайки психически нестабильных, социально опасных преступников есть вожак.       Этот факт обескуражил Джейн. Если есть кто-то достаточно сообразительный, чтобы координировать действия пациентов изнутри коллектива, то еë миссия с отловом мерзких тварей по одному значительно усложняется. В любом случае, с вожаком нужно познакомиться и постараться понять его личность.       Джейн не видела его на первой общей прогулке, а теперь, в комнате отдыха второго отделения, о наличии которой она не подозревала, ей посчастливилось познакомиться с этим индивидуумом лично.       На вид он не старше тридцати, немного выше неë, но крепче и внушительнее, очевидно, гораздо сильнее. Джейн пугает собственная мысль о том, что с первого взгляда она пытается определить физическую силу оппонента, словно продолжает воспринимать весь окружающий мир враждебно. Вожак ожидаемо не создаёт впечатление добропорядочного гражданина, он внушает боязливый трепет, как самый настоящий криминальный авторитет. Видимо, ему позволяют больше, чем остальным, потому что, сидя у открытого окна, он преспокойно курит на территории закрытого медицинского учреждения.       Он не смотрит на окружающих людей, но взгляды прочих направлены на него. Он молчит и, кажется, совершенно не вникает в суть беседы, но оратор всегда как будто обращается именно к нему, ориентируясь именно на его реакцию.       В помещении несколько женщин, хотя мужским и женским группам запрещено взаимодействовать без наблюдения, и около десяти человек мужчин. Джейн пришла намеренно. Присмотреться.       — Ты новенькая? — голос одной из присутствующих. Спрашивает резко, голос у неë низкий, довольно грубый, хрипящий, как будто она много курит или постоянно болеет. Вожак отворачивается от окна и смотрит прямо на Джейн. Слабой Джейн стало бы неловко от постороннего внимания, но сильная смотрит на него в ответ. — Отвечай, когда старшие спрашивают.       — Старшие? — вообще-то девушка выглядит еë ровестницей. Значит, дедовщина? Джейн кусает губы, чтобы не улыбаться. — Новенькая, и что?       — Ты принесла налог?       Снова она. Остальные наблюдают за ними, но не вступают. Девушка встаëт с дивана и подходит к Джейн в упор. Значит, прессинг?       — Какой налог? За что?       — Ты дура, что ли? Тебя не предупредили? Хочешь здесь спокойно жить, плати!       Почему за этим не следит персонал? Почему им позволяют заниматься подобной деятельностью, неужели, кому-то из начальства передают проценты с полученных сумм, и они закрывают на это глаза? Вряд ли местные старожилы научились вытряхивать деньги с собратьев совершенно без подозрений. Интересно, а что они могут противопоставить? Насилие? Издевательства? Они никогда не изменятся. Попав за решëтку однажды, они остаются преступниками и умирают преступниками.       — А если у меня ничего нет?       Теоретически, она могла бы обратиться за деньгами к доктору Шелби или к Бену. Но она даже не задумается об этом. Рэкет нужно пресечь.       — Женщине всегда есть, чем заплатить.       Вожак поворачивается всем телом и свешивает ноги с подоконника. Джейн разбивает дрожь. Есть в нëм что-то звериное.       — Только попробуй меня тронуть.       Он как-то странно улыбается.       — Вот увидишь, мы отлично уживëмся. Как тебя зовут?       — Не нужно ко мне обращаться.       — Тогда зачем ты пришла?       — Стало интересно, какие вы. Думала, повнушительнее. А вы злые, несостоявшиеся в жизни придурки, решившие самоутвердиться за счëт больных собратьев.       Вожак откровенно смеëтся. Остальные тупо перенимают его реакцию.       — Злые — возможно. Придурки — вполне. А почему несостоявшиеся? Я вполне хорошо устроился. Я на волне, девочка, я вообще тут вроде короля или… — он спускается с подоконника. Джейн замечает, как сильно он шатается, как бешено и дико смотрит сквозь неë.       — Ладно, Тим, угомонись.       Оказывается, за диваном сидел ещë один мужчина, который не попадал в поле зрения с ракурса Джейн. Он высокий, хорошо сложенный, поэтому быстро перехватывает вожака, впавшего в шизофренический приступ, и поддерживает его от падения.       — Ты слышишь? Нет, ну, ты еë слышишь? Хороша девчонка, а? Острый язык! Почему никак не заткнëтся? Почему всë ещё что-то пиздит, а? Вот кто еë спрашивал?       Джейн пятится к двери.       — Прости, уходи, пожалуйста.       Джейн не нужно повторять. Она почти выбегает за дверь и плотно закрывает еë. Переведя дыхание, идëт вдоль стены к своему блоку, чтобы еë исчезновение не заметил доктор Шелби. Она не успевает обдумать пережитое, потому что, вернувшись в палату, берёт первую попавшуюся в руки ручку и записывает номера прямо на руке. Черт, не увидела номер того парня, вылезшего из-за дивана. Ладно, он вроде спокойный, его ликвидация не первостепенна.       — Джейн?       Она оборачивается. В дверях незапертой палаты стоит доктор Аллен.       — Простите, что без стука.       Джейн кивает, жестом приглашает доктора войти. Она понимает, что именно он пришëл обсудить.       — Скажу прямо, нужна Ваша помощь.       — Он что-то сделал?       — Да. Или нет. Это не важно, но его подозревают в этом. И мы можем это использовать.       Джейн смотрит на доктора молча, требуя подробностей.       — Приезжал человек из ФБР, он допросил Джеффа. Его подозревают в ряде изнасилований. Я не присутствовал лично на беседе, не могу сказать всего, но, в любом случае, для нас не важно, виновен он действительно или нет.       Джейн поджимает губы и отводит глаза. Как-то неожиданно на них свалилась возможность приписать Джеффу ещë преступлений, ухудшающих его общественную репутацию и повышающих вероятность на смертную казнь. В памяти всплыли суждения «Нины Убийцы», высказанные в его защиту. И как же эта влюблённая идиотка отреагирует на новые обвинения? Наверное, он искал утешения у встреченных девушек? Какая мерзость.       — И мне нужно убедить его взять вину на себя?       — Судя по реакции агента, его тактика успеха не принесла. Он сказал, что вернется через пару дней. Так что, наверное, да, это именно то, что я от Вас прошу.       Звучит невозможно. Джейн не представляет, что должна говорить.       Она отвечает, что справится.

V

      Собственный шёпот кажется жалким. Она зовёт скуля, точно раненый волчонок.       — Мама.       Голова неприподъемная, гудящая изнутри, но странно хрупкая, будто склеенная кружка, в любой момент способная развалиться снова. Веки тяжелые. Во рту пересохло.       Очень душно. В ноздрях будто скопилась пыль, дышать тяжёло.       — Тише, милая, я здесь.       Мама облегчает боль одними касаниями.       Она дышит ровнее, глубже. Пытается открыть глаза, но обзор застилает слёзная дымка, пропускающая только свет. Да, здесь очень светло. Светло и спокойно. А рядом с мамой — совсем безопасно.       Доктор Наоми Хант привязалась к несносной девчонке с дикими повадками с первых дней: Натали здесь четвёртый год, и с самого начала она завоевала репутацию буйной пациентки с непредсказуемой реакцией и полной травматической десоциализацией. Наоми Хант не работала с детьми, но, фактически, Натали была и остаëтся недолюбленной капризной девочкой, чья гебефреническая шизофрения ловко сочетается с въедливой паранойей и агрессивным поведением. Но Натали отнюдь не безнадёжна. Она почти не представляет угрозы, только еë словестные нападки могут вызывать негативную реакцию у окружающих и провоцировать на конфликт, но сама Натали первой не нападëт. По крайней мере, Наоми Хант так думала.       Натали прижимается к еë руке щекой и мирно дремит после лекарств. Удивительно, как на этой девочке быстро заживают все раны, словно еë тело привыкло постоянно бороться.       Наоми винит в случившемся только себя. Натали говорила ей, что новенький из третьего отделения оказывает ей неприемлимые знаки внимания, но почему-то она списала всë на разбушевавшееся воображение девочки в теле взрослой девушки. К тому же, она боится мужчин и страдает сильной паранойей, как Наоми могла понять, что еë пациентка не придумывает? Непрофессиональный вопрос. Она должна была понять.       Натали напала на тридцать второго со спицой из грëбанного зонта. Раневой канал узкий и неглубокий — оружие неподходящее — риск заражения, к счастью, невелик, мальчика быстро осмотрели и оказали помощь. При этом он не оказывал никакого сопротивления, не реагировал на болевые ощущения (анальгезия, как впоследствие узнала Наоми), а, когда о его состоянии справлялся персонал, в ответ спрашивал о самочувствии «той прекрасивой девочки». Натали очень испугается, не надо ей передавать этот комплимент. К тому же, после дня в паллиативном отделении тридцать второго взяли под стражу в изолятор, поскольку он убил младшего медицинского сотрудника, воткнув спицу ему в шею. Теперь Натали сможет вздохнуть спокойно, не страдая от постороннего бдения.       — Мам?       Наоми меняет положение руки, чтобы Натали было удобнее. Та несколько раз моргает, пытаясь отогнать сон, зевает, приподнимает голову, но не отпускает тëплую руку.       У Натали сотрясение мозга и несколько гематом, представлялось, что увечья она получила куда более значительные, — этот поганый мудак изрядно приложил еë головой о бордюр — но МРТ показало, что опасаться серьёзные нарушений деятельности мозга не стоит.       Наоми гладит Натали по щеке, она хихикает и жмурится от щекотки. Доктор тоже улыбается.       Вообще-то, у неë есть одиннадцатилетний сын. Но Натали об этом знать необязательно: ей и так доставалось слишком мало родительской любви.       — Болит что-нибудь? Хочешь пить?       — М, не, — Натали поворачивается на живот и прячет руки под подушку. Кажется, она готова уснуть снова, но резко поднимает голову, смотрит на маму и очень серьëзно спрашивает. — А что вообще произошло?       — Ой, милая, столько всего. Представляешь, Трой мëртв, — Натали не злорадствует. Она как-то мрачно вздыхает и лезет к матери под бок, пытаясь втиснуться в утешительные объятия. Наоми гладит еë по голове и ласково целует в макушку. — Главное, что ты цела.       Натали хочет плакать. Она не знает, почему, ведь ей радостно и приятно.       — А тот пацан? Он умер?       — Нет, с чего бы?       — Просто я хотела его убить…       — Забудь об этом, хорошо? Я договорилась, чтобы твоë участие в произошедшем свели к минимуму. В конце концов, мальчик пострадал несерьëзно, и он отказался от обвинений в твой адрес. Тебе могут сделать выговор за хранение холодного оружия, только и всего.       — Отказался от обвинений? Это как?       — Сказал, что вы играли, что ты не сделала ничего плохого. Что он был очень рад, что ты подошла к нему подружиться.       Это правда. Наоми сама удивилась, но что взять от кого-то, вроде него, с таким букетом диагнозов?       Натали хохотнула, беззлобно и облегченно.       — Ладно, я прощаю его, пусть только не пялится.       — Теперь точно не будет. Какое-то время он будет в изоляторе, а потом его вывезут на суд, который решит его дальнейшее место заключения.       — Что? Вот блин! А ведь классный парень, мы бы нормально поболтали.       Натали прижимается к Наоми. Ну и ладно, подумаешь, какой-то пацан. Главное, мама здесь.       Наоми задумывается о том, что эту ситуацию можно использовать в качестве посильной терапии.       — Зато теперь мы знаем, что не все люди, создающие неприятное впечатление, являются нашими врагами. Надо научиться присматриваться, да? — Натали в ответ издаёт какой-то неопределённый звук. — Может, стоит сказать ему «спасибо», что он вступился за тебя?       — Ну ладно, скажи.       — Я думала, мы передадим благодарность от тебя.       — Ну ладно, передай от меня.       У Наоми ласковый, звонкий смех. И почему-то Натали снова хочется плакать.

VI

      Только на пороге Джейн замечает, что у неë, вообще-то, дрожат руки. Она думала, что уже перебоялась, что обманулась образом убийцы, какое нарисовало ей собственное воображение, что сможет смотреть в глаза своему врагу. Она смогла, она смотрела. Но всё равно расплакалась, стоя прямо перед ним. Больше этого не повторится: Джейн быстро учится.       Она проходит в палату одна, доктор Аллен остаëтся за порогом, и, подозвав медсестру к себе, закрывает дверь. Джейн благодарна возможности остаться с ним наедине, по крайней мере, так она не рискует подставить кого-то под удар.       Она без особого интереса осматривает палату третьего отделения. Небольшое, но светлое помещение на четвёртом этаже, одно окно с решёткой, умывальник, кровать и тумбочка, несколько стульев. Она порывается подвинуть один к кровати, но решает присесть сразу на одеяло.       Джефф на неë не реагирует, лежит совершенно неподвижно, точно мëртвый. Джейн веселит это сравнение. Она легко касается его плеча и обнаруживает, что он спит.       Еë будто прострелило. Он лежит перед ней. Спящий. Безоружный. Раненый. Джейн смотрит на него с чëтким осознанием и ясным принятием своей маниакальной идеи. Она его убьëт. Рука тянется к подушке. Неважно, что будет потом. Еë арестуют быстро, быстро найдут доказательства. Наверное, доктора Аллена уволят из-за недосмотра. Возможно, упадëт тень на репутацию доктора Шелби. Да разве это важно? Единственное, что важно, его смерть.       Джейн встаëт и заносит подушку над его головой.       Это не совсем то, ради чего еë пригласили, и ради чего она пришла добровольно. Это совсем не то. Забавно, конечно, даже немного обидно, что она останется в памяти благодарного общества палачом, расправляющимся с подонками с помощью подушки. Это амплуа ей совершенно не к лицу, слишком комичное. Придëтся просить Бена написать что-то другое.       Джейн смотрит на Джеффа сверху вниз.       Под одеялом, свернувшись калачиком, он кажется совсем маленьким, точно ребëнок, безобидным и беззащитным. Джейн знакома эта картина. Она видела еë десятки раз. Сидела над его постелью, меняла повязки, давала лекарства по часам.       Он выглядит плохо. Побитый, отëчный, лицо, руки и, вероятно, тело под одеждой, в багряно-фиолетовых следах, болезненных даже на вид. Некоторые участки перебинтованы, другие покрыты пластырями, из-под которых всë ещё просачивается кровь. Когда его лицо кривится, брови сводятся к переносице, и он издаëт неясный звук — полустон, полувсхлип, Джейн понимает, что ему снится что-то малоприятное, она присаживается и машинально кладëт холодную ладонь на лихорадочно жаркий лоб.       Его сон чуткий, беспокойный — он вздрагивает от прикосновения и сразу открывает тяжёлые веки, обращая туманный от слëз взгляд на сидящую перед ним.       Джейн убирает руку. Ни она, ни он ничего не говорят.       Казнь сорвалась. В принципе, по её вине. Не то чтобы она верила, что это произойдёт так просто, но разочарование спазмом отзывается в груди. Придëтся вернуться к первоначальному плану.       — Наверное, ты догадываешься, почему я здесь.       Она говорит спокойно, полушëпотом, наблюдая, как Джефф, преодолевая сонливость, трëт мокрые глаза и поднимается на локтях.       — Кажется, он очень любит свою работу.       Он усмехается на еë замечание и болезненно сжимает щëку, на которой горит багряный синяк. Он двигается неторопливо, даже лениво, садится и старательно разминает затëкшую спину, трëт шею.       Джейн обнимает подушку, которой хотела его задушить, держит еë на коленях, прижав к груди. У неë не так много времени, но она не может собраться и заговорить о том, ради чего она пришла, мысли возвращаются к осознанию того, что убийца еë семьи и ещë как минимум двадцати девяти человек сидит перед ней на одной кровати и обладает фактически полной свободой действий. При первой встречи он предстал перед ней связанный, а сейчас — он в любой момент может схватить еë.       А если схватит, что он сделает? Он еë не убьëт.       — Ты когда-нибудь задумывался о том, как бы мы жили, если бы ничего этого не случилось?       Счастливо. Она бы не пошла против воли родителей, переехала бы без лишних скандалов, помогала бы маме с садом и младшим ребëнком, уговорила бы отца завести щенка, поступила бы в колледж и нашла бы своë призвание. Да, наверное, первое время она бы волновалась о Джеффе и его горькой судьбе, но в конце концов их связи безвозвратно бы оборвались. Его, несомненно, ждала бы участь печальная, преступником он стал бы при любом из возможных раскладов: может, подсел бы на наркотики или попал бы в организованную группу.       Он соединил их судьбы раз и навсегда. Она сама не заметила, что сказала «мы», как будто не мыслит своë существование без его присутствия.       — У нас ведь ничего нет. Даже вернуться некуда. Не осталось близких.       — Каких «близких»? — он хрипит и кашляет, тянется за стаканом и жадно пьëт, вытирает рот рукой и, не глядя, со стуком ставит пустой стакан на тумбу.       — Ты никогда не спрашивал маму про своего настоящего отца?       Он смотрит на неë без особых однозначных эмоций: кажется одновременно заинтересованным и скучающим, расслабленным и напряжённым. На секунду задумывается, замирает, потом пожимает плечами. Вряд ли хоть когда-либо его это интересовало. Джейн быстро завладевает его вниманием. Это всегда было легко для неë.       — А если бы у тебя был шанс его увидеть, ты бы согласился?       Он вертит головой. Зачем? Вряд ли кому-либо прельщает факт знакомства с отъявленным уродом из новостей, что уж говорить про прямое родство.       Главное, держать его внимание, не важно, что спрашивать.       — Я узнала, что встречи с тобой ищет одна девушка. А с ней бы ты согласился встретиться?       — Какая девушка?       — Фанатка.       Как она и думала. Джефф, выждав секунду, словно вникая в смысл последней реплики, начинает смеяться, как будто услышал действительно хорошую шутку. Джейн подхватывает его веселье лживой полуулыбкой. Всë это время они не разрывают зрительный контакт.       — Она так много пишет про тебя. Рассуждает про нас, верит, что докопалась до правды, — Джефф затихает, чтобы вслушаться. Ему мало интересно, о чëм или ком она говорит. Главное, что она говорит ему. — Говорит, что тебе меня жалко. Правда?       — Жалко, — кивает. Серьëзно и спокойно. Не так, как сделал бы, смеясь. Джейн хмурится: она не понимает, что он имеет в виду. Джефф показывает на лицо. — Я же знаю, каково это.       Спрашивает резко. Так, чтобы не понял.       — Они были похожи на меня?       — Нет. Вообще нет.       Улыбается. Он понял.       — Это сделал я. Я, Джейн, — она молчит. — Сколько их было? — скорее, вопрос для самого себя. — Федерал не назвал число, решил, я признаюсь в бóльшем. А я считал, по-вашему? Десять? Пятнадцать? Пятьдесят? Какая в сущности разница? — она поджимает губы, но пересиливает себя и не отводит глаза. — Я их не убил. Ни одну из них.       — Знаешь, есть что-то похуже смерти.       — Знаю.       Джейн плачет. Тихо, жалобно, проглатывая всхлипы и жмуря глаза в попытке бороться с собственной слабостью, с реальностью происходящего.       Почему это происходит? Почему такое вообще возможно? Почему люди на это способны?       — Почему ты не убил себя?       Не слова — одно отчаяние.       Он молчит. Отворачивает голову к окну. Джейн задыхается от слëз.       — Потому что не хочу умирать, — говорит так легко, как будто они обсуждают погоду. Он совершенно не обеспокоен еë реакцией. — А кто хочет?       — Я! — с подушкой она бросается на него сверху. Важна только его смерть. — Почему ты меня не убил?! Почему ты убил моих родителей?! Всех этих людей? Что тебе сделали эти девушки? Какого чëрта ты решил, что имеешь право распоряжаться чужими жизнями? — она давит. В истерике рыдает и дрожит всем телом. Джефф даëт ей пару секунд, а затем, без особых усилий отодвинув подушку от лица, хватает Джейн за плечи и полностью меняет расстановку сил. — Чем я хуже? — переходит на шипение, ничего не видит от слëз. — Почему я не могу распорядиться твоей жизнью? Дай мне тебя убить!       Он вырывает подушку и бросает еë на пол. Держит Джейн, хрупкую, обессиленую, неспособную на равносильное сопротивление, как безвольную куклу.       — Ты зла, потому что я тебя предал?       Предал? О чëм он? Она плачет от бессилия — даже изнеможденный от избиения достопочтенным офицером и введённых транквилизаторов, он совладал с ней с лëгкостью, будто играя. Он буквально признался ей в целом ряде изнасилований, даже не предпринимая попыток объяснить эти преступления одиночеством или обидой на весь мир. Это бы его не оправдало. Ничто его не оправдает. Но он словно не чувствует необходимости даже попытаться. «В его понимании, это и не преступления вовсе». А что тогда преступление?       Он отпускает еë, убедившись, что она присмирела. Джейн закрывает лицо руками и снова плачет. Совсем беззвучно.       Джефф свешивает ноги с кровати, поворачивается к Джейн и приобнимает еë одной рукой. Она вздрагивает, словно ошпаренная, подскакивает и отбегает к двери.       — Запомни своë признание и напиши какую-нибудь трогательную речь, чтобы обаять ещë тупиц. Только вряд ли это спасëт тебя от электрического стула, — Джефф кратко посмеивается. — Кстати, я беру свои слова назад, — он вслушивается. — Я тебя ненавижу.       Джейн захлопывает дверь именно в тот момент, когда Джефф оказывается в сантиметрах от неë.