Новый мир в застывших стрелках разбитых часов

Элли пытается вспомнить, когда всё это началось, пока стягивает винтовку со спины, вскидывает приклад на плечо и сразу находит прицелом заражённого вдалеке; хмурится, прикусывает губу, и палец дёргается на курке, потому что патронов маловато, а сколько их там ещё дальше — неизвестно; потому что её рука с укусом начинает жутко зудеть и гореть, будто в неё разом впилось с десяток ос, в груди тянуть, а в голове, зловещим и гадким голосом, кричать мысли, — которые эхом отбиваются от каждого нерва, отголосками распространяясь по всему телу, не давая сосредоточиться, оставляя после себя то жар, то холод, — про то, что на самом дне, — будто что-то очень важное и тайное, — в ворохе одежды, — с глупыми карточками про героев в отдельном кармашке, её дневником, в котором парочка общих фотографий с мужчиной, небольшой провизией и скудными запасами патронов, — в чёрном мусорном пакете грузной ношей лежит журнал старого мира, который она, почему-то, скрыла от Джоэла, когда заприметила на полке в заброшенной библиотеке, сразу спрятав его в рюкзак, а он, будто и не заметил. «Всё, что нужно знать о любви». Пуля попадает точно в голову, — или в остатки того, что раньше ею было, — и Элли хмыкает, особо не чувствуя радости. Зато чувствует тёплую и твёрдую ладонь, — которая оставляет обжигающую метку даже сквозь слои ткани, распаляя и без того горячую голову, — сжимающую плечо, — и её глупое сердце, — и она, скинув её, спрыгивает со склона. Их разведка пропитана приятно-горьким запахом ностальгии — дождём в тёмной комнате возле кордона, пылью и тонкими лучами света в Капитолии, тугим противогазом и кашлем от спор, зимним огнём пополам с гнилью и кровью, и лёгким ветром с отголосками спирта и верой в будущее, которая растворилась в её молчании и его словах, после пробуждения в машине — и пыльными лучами солнца, которые рассеивались в заросшем зеленью здании. Каждый их — к сожалению, редкий — поход, — со сгорбленной спиной мужчины, когда он ищет что-то в полках, с его горячими ладонями, когда она забирает с них припасы, и тёплым взглядом мерцающих чёрных глаз, когда мягкость его рубашки обнимает её со всех сторон, — занимал своё место в голове Элли, наталкивая на размышления. Размышления о прошлом, когда всё это чувство только зарождалось в маленьком сердце, оборачивая его в заношенные и большие рубашки Джоэла, с запахом чего-то непонятного и взрослого. Без особо интереса осматривая дом, Элли находит в одной из полок карту Америки, — выцветившую, устаревшую уже лет двадцать как, и помятую, — и развернув её, — удивительно, как она ещё не развалилась прямо в руках, опадая на пол пылью, — глазами сразу натыкается на самую яркую надпись. Бостон. И её будто бьют под дых, — перемешивая в её глазах все цвета этой комнаты, окрашивая её в туманные и влажные отблески родного города, — швыряя обратно в прошлое, к Цикадам, Марлин, и Райли с её поцелуем, одним укусом на двоих, и последующей смертью-убийством. И ей чудится её смех, мелодия игровых автоматов и магнитофона с помехами, крик заражённых, их быстрый бег и хриплое дыхание, когда сил уже почти нет, но ноги продолжают нестись из-за огромной волны выброшенного адреналина в организм, потому что за ними мчит целая армия самой смерти, подгоняя в спину мерзким и холодным дыханием, облизывая затылок и стуча зубами у самого уха. И сердце уже ускоряет свой ритм не из-за обветренных, но мягких, губ подруги, а из-за её диких глаз, с которыми она бросается на Элли с желанием разорвать на куски и сожрать. Покидая старый центр она боится оглядываться, — будто может увидеть одиноко стоящую тень подруги, которая винит Элли в её имунности; будто у неё был выбор, глухо бьётся в голове, — и лишь сильнее сжимает нож в ладони, а на руке расползается кровавый узор в перемешку с грязью, скрывая укус. Она зло закрывает карту, откидывая на ближайший стол, но фигура Джоэла — на перефирии взгляда, и его далёкий и тихий голос, когда он говорит, что нашёл целых пять патронов и карточку нового героя — успокаивает, заставляя вспомнить и сдуть пыль с других — давних и (не)детских, ещё до знакомства с Райли — воспоминаний. Элли не было о ком заботиться, переживать, и просто любить там, в Бостоне, — новый мир забирал любые радости детского возраста, оставляя девочке ободранные колени, избитые костяшки, разорваную кожу ладонь, глупую надежду в небе и грязную одежду после целого дня боевой подготовки, — даже после знакомства с Марлин, — а после и Райли, — давней подругой её матери, о которой она не знает даже элементарного, она не ощущает то чувство, о котором шепчутся уцелевшие книги и журналы прошлого мира, от которых она по крохам выведывает про жизнь, которая ещё не была окрашена алым и невидимым туманом смерти в спорах, не покрыта трупами в перемешку с ядовитыми грибами, разрушенными зданиями, мечтами и небом. Всё осмысленное (не)детство она провела в родном городе, окружённая только женщинами, но не их заботой, лаской или любовью. Оттого, у её возник обычный интерес к хмурому мужчине, который, — по виду состоял с одних железных мышц и рельефных вен на руках с устрашающей силой, и с чёрной густой бородой, — как скала, пробивая им путь вперёд даже не останавливаясь на отдых и не оборачиваясь назад, чтобы проверить где Элли, — будто он каждый год проводит такой крестовый поход через всю Америку, доставляя имунных на серьёзную операцию. Она выходит с комнаты — оставляя позади карту с туманными воспоминаниями и сожалениями, — и сразу натыкается на спину Джоэла, который обустраивает место перед телевизором, перетаскивая диван, и, легко оборачиваясь, показывает на уцелевшую кассету между указательным и средним пальцами, ненавязчиво предлагая посмотреть её, а Элли лишь пожимает плечами, — стараясь не обращать внимание на подрагивающие пальцы, когда поправляет лямку рюкзака, и на жар в голове и сердце, — поднимаясь по лестнице наверх, чтобы прочитать ещё одну статью желанного журнала и быстрее во всём разобраться. Начало их знакомства не удалось с самого начала, — когда она бросилась на мужчину со своим ножом, желая спасти Марлин, а он заломил ей руку, — да и после он сам не желал идти на разговор, потому Элли достались только нахмуренные брови, цепкий и недружелюбный чёрный взгляд и крепкая спина перед глазами; и когда рот сам по себе открывался, вопросы оседали фантомной дымкой на губах, — оставаясь неозвучеными, — с привкусом лёгкого раздражения, злобы, но всё того же интереса. Забравшись на пыльную, с разбросанными и дырявыми одеялами, и немного наклонённую на одну сторону кровать с ногами, Элли полезла в рюкзак за журналом и огрызком карандаша, которым будет помечать самое важное. Пролистав до нужной страницы, она начала вчитываться в яркие буквы с невозможным шрифтом, — от которого в глазах начинало рябить, а слова выпрыгивать со страниц, на последнем выдохе насмехаясь над ней и её проблемой, растворяясь чернилами на её пальцах, — но нужное она успевала выхватить. «...учащённый ритм сердца, бла-бла-бла... находить радость и счастье в обычных мелочах, бла-бла-бла... желание совершать глупости ради предмета любви...» — Элли нахмурилась, сильнее обводя грифом следующие слова. «...иметь желание целовать партнёра до последнего вдоха, не упуская даже сантиметра кожи, желая ощутить каждую неровность и шероховатость... всегда стараться делать партнёра счастливым, чтобы видеть его/её улыбку, ведь ничего важнее больше нет... желать самого лучше, даже если ему/ей не суждено быть с Вами, ведь для Вас становиться главным не собственное счастье, а партнёра...» — рука застыла, оставляя от карандаша жирную точку на странице, в ушах шумело до глухоты, будто разом выключились все звуки в мире, оставляя Элли один на один с журналом и его громкими словами, ладонью с карандашом, и её жадным чувством, не похожим на то, что здесь описывается. Ведь здесь не говорилось о том, как сжимается сердце от страха, когда Джоэл валяется пятый день в лихорадке с гнилой раной и не отвечает на её вопросы о том, что ей, чёрт возьми, делать, — как тебя спасать, Джоэл, ответь, умоляю; о том, как она содрогается в истеричных слезах в его мягких объятиях, с колючей бородой и тёплым дыханием в макушке; о том, как он делится — с болью, влажными глазами и хриплым голосом — о смерти своей дочери, лихорадочно сжимая в ответ ладонь девочки в своей; о том, как её сердце подпрыгивает вслед за лошадью, когда они решают устроить гонки на скорость, и после — её и без того — не очень опрятную причёску превращают в настоящее гнездо, с помощью двух мазолистых ладоней, которые вплетаются в волосы, — и её уставший с кордицепсисом мозг, мягко надавливая на нужные точки, заставляя унестись далеко в небо, к своим мечтам, которым оторвало крылья, и они опадают с первым дождём; о том, с каким интересом и горящими глазами Элли слушает давние истории Джоэла про старый — и уже мёртвый лет двадцать — мир, с яркими закатами и восходами, с заоблачными мечтами и спокойным небом, не окрашенным всполохами крови и грязи. Разница в их телосложении сразу бросалась в глаза, из-за чего Элли подолгу скользила взглядом — не боясь быть замеченной, ведь мужчина, казалось, вообще забыл о её существовании — по крепким и сильным рукам, — не скрытыми под рукавом рубашки и крови, в шрамах которых хранились давние и страшные секреты, с вечными часами на запястье, — на которых перекатывались и двигались вены, — то и дело, перетягивая на себя внимание, так не похожими на её собственные, которые синими нитьями вились на бледной коже; сожми сильнее, и они взбухнут переливающей за края кровью, — и широкой спине, заставляя гадать, выйдет ли у неё сцепить за ней руки. Элли уверяет себя, что это обычный интерес и желание узнать своего проводника поближе, — с которым она пройдёт всю страну, — ведь доверять спину безымянному человеку — сложновато. Потому, ей было дико необычно, приятно и неожиданно чувствовать тяжёлую ладонь на своей макушке, после страшной зимы, — которая зарывалась в её волосы, трепая и путая волоски, отправляя по тонкой коже с выпирающим позвонком мурашки, — и ласковые прозвища по типу «детка» или «малышка», — когда Джоэл обращался к ней, заставляя маленькое сердце вздрагивать и отправлять шустрым потоком кровь к щекам и голове, — поселили в ней мелкое зёрнышко одного неизведанного чувства. И это неизвестное, голодное и страшное чувство пускает в её грудной клетке кровавые корни, обхватывая лёгкие и рёбра тонкими и острыми корешками, сдавливая в тисках, пронизывая насквозь, не давая вздохнуть полной грудью без кривых и рваных ран, поднимаясь вверх толстым, прочным и колючим стеблем, распуская в голове дикий бутон с ядовитой пыльцой, которая опьяняет разум, оставляя один на один с желанием посильнее дёрнуть мужчину за запястье, — благоразумно не задевая часы, — заставляя посмотреть на себя серьёзно. Оттого, ей было странно, жарко и душно, — когда она с Джоэлом смотрела какой-то старый фильм, ещё времён детства мужчины, — сидеть плечом к плечу с ним, чувствовать вибрацию его хриплого смеха, и горячую руку за головой, которую он запрокинул на спинку дивана; и лёгкие и случайные касания его пальцев на макушке, заставляющие подскакивать на диване, не находя себе места. И она ускользает в свою комнату, даже не досмотрев фильм, не обращая внимание на грустный и задумчивый взгляд в самое сердце, — потому что Элли страшно до чёртовых спазмов в горле, потому что это чувство — в котором она увязла по самую макушку, позволяя заливать себе глаза, рот и ноздри вязкой жидкостью, облепляя грудную клетку изнутри, давая возможность ядовитому цветку, внутри неё, распускать новые кровавые бутоны, раздирая все внутренности в мясо — не может быть любовью. И Элли вспоминает-понимает, когда сидит в рубашке Джоэла, укутанная в его запах с головы до ног, с влажными рыжими волосами, гитарой под боком, и его часами на запястье, ощущая горячую грудь мужчины за спиной, пока он расчёсывает её пряди; когда буквально полчаса назад они стояли в реке по пояс, уставшие и мокрые до последней нитки, — когда Джоэл подхватил её на руки и бросил в реку, и, даже под толщиной воды, Элли слышала его хриплый и грудной смех; когда она в отмёстку обрызгала его с ног до головы, не оставляя выбора, кроме как зайти в воду, и «сражаться» уже там, — но счастливые, и Элли готова разбиться в лепёшку, только бы морщинки возле глаз появлялись не от морозного ужаса, — в вставших волосках на затылке, переставшего биться сердца и замерших глазах, — а от заразного и выбивающегося наружу смеха, от которого сгибаешься пополам, и утираешь выступившие слёзы в уголках глаз, которые застилают и размывают взгляд, — и Элли готова губами сцеловывать их, только бы он был счастлив и жив. И когда Джоэл, стоя перед ней со сверкающими глазами и каплями воды в волосах, нежно заправил влажную чёлку за ухо, проходя пальцем по всем веснушкам и тонким шрамам до уха, а после, наклоняясь к лицу, поцеловал рассечёную бровь, она понимает, что в том журнале прошлого мира написано нихрена не про любовь, — уж точно не про её с Джоэлом, которой не было в то время, как и их собственного мира в ладонях: мужских, широких и мозолистых; и её, узких и бледных, с разодранными костяшками и призрачными веснушками, — потому что, то, что там описано, не годится даже в подмётки, к тому, что чувствует она, целуя Джоэла в ответ.