О чувствах и искусстве

У Натаниэля перепачканные в цветастых чернилах пальцы, застенчивая улыбка, притаившаяся в уголках губ и мимолетные искорки восхищения в глазах время от времени вспыхивают, стоит взгляду ненароком наткнуться на новенького, не так давно обосновавшегося в учебном заведении Франсуа Дюпона. Серо-голубые глаза. Искаженные в едва заметной полуулыбке губы. Тонкие пальцы. Обладатель рыжих волос таял без малейшего преувеличения, потому как этот юноша неизменно притягивал его взгляд и сам Курцберг порою не замечал, как его щеки в какой-то момент заливаются ярким-ярким румянцем, объясняющим все лучше любых слов. — Чего встал, как истукан? Снова о своих глупых картинках думаешь? — этот противно капризный голос рыжеволосый узнает всегда, а потому, несколько неуверенно обернувшись к источнику звука, лишь выдыхает более менее сдержанно, не желая вновь подпускать к себе негативных эмоций. Слишком свежи еще воспоминания о последствиях прошлой стычки с этой избалованной блондинкой. Хлоя Буржуа стоит, привычно скрестив руки на груди и, отпустив пару едких замечаний, в итоге решает, что на сей раз вывести из себя художника у нее не получится, а потому просто идет на свое место, рядом с которым уже успела расположится Сабрина. Натаниэлю тоже стоило бы поспешить. В конце концов, через пару минут начинается урок, а в таком случае мадам Бюстье может зайти в аудиторию в любой момент. Благо, что хотя бы домашнее задание художник добросовестно выполнил, не взирая на свои проблемы со сном и извечной усталостью. Последняя неделя выдалась особенно тяжелой из-за количества постоянных занятий, так как в связи с особенно частыми нашествиями акум их учебное заведение закрывалось на несколько дней и теперь все то, что им нужно было нагнать в учебе, директор как мог распределил на каждый из дней недели. Натаниэлю из-за недостатка сна начинало казаться, что он попал в самый настоящий кошмар, так как из колледжа все уходили практически под вечер, оставляя в каждой аудитории частичку своих сил и нервов. Даже постоянно отзывчивая и гиперактивная Маринетт сейчас клевала носом. Иногда рыжеволосому казалось, что эта девушка бодрствует даже ночью, вот только не мог представить, какое дело способно настолько увлечь человека, чтобы отказаться от сна. Курцберг смотрит на время, краем уха слышит, что преподаватель начал с рассказа о деятелях искусства и очень хочет надеяться, что хотя бы сегодня минуты не будут тянуться так медленно. Наверное, в такие моменты человек понимает, как он по настоящему устал, раз даже излюбленную тему живописи он слушает с таким видом, будто речь идет о какой-то теореме в математике, в которой юноша разбирался почти также, как умел общаться с людьми. Не то чтобы он имел привычку также нервничать в разговоре с кем-то, как например, Дюпен-чен рядом с Адрианом, но похвастаться наличием лучшего друга Натаниэль, к сожалению, не мог. А вот до банальности несчастная любовь, наверное, все таки присутствовала. Глухой стук прерывает его размышления, из-за чего рыжеволосый резко вздрагивает, вовремя вскинув голову в сторону приоткрывшейся двери. Повезло. Иначе поцелуй с партой был бы неизбежен. — Кажется, я немного опоздал? Голос — приятный, мелодичный. Натаниэль думает... Нет, знает, что мог бы узнать его среди десятков других. Лука приподнимает уголки губ в чуть виноватой улыбке, привычно пряча одну руку в кармане любимой ветровки. Наверное, одной из причин, по которой Натаниэль не спал бы по ночам добровольно, мог бы стать именно этот парень. Художник себя в последнее время понимает все меньше и меньше, потому что в голове одни сплошные чувства играют, а в животе те самые глупые бабочки порхают, из-за которых рука в последнее время подрагивает все чаще, а полноценные рисунки получаются все реже. Чьи-то пальцы касаются его плеча. Натаниэль пару раз недоуменно моргает, не понимая почему взгляды всех присутствующих вдруг разом метнулись прямо на него. Вот черт. Кажется, пока голубоглазый пребывал в собственных раздумьях, ему задали вопрос, который он благополучно пропустил мимо ушей. — Я... Простите, я все прослушал. — признается рыжеволосый, после чего на задних партах послышалось чье-то щебетание на пару с тихими смешками. — Я спросил, могу ли я сесть рядом с тобой? — Лука мягко улыбнулся, чем заставил и без того смущенного художника неловко отвести взгляд. — Д-да. То есть... Конечно, можешь. — тише произносит парень и почти тут же утыкается глазами в раскрытый учебник, мысленно отчитывая себя за глупое смущение. Наверное, именно так чувствует себя Маринетт. Нет... Похоже, так чувствуют себя все, кто хоть раз в жизни столкнулся лицом к лицу с объектом своей симпатии и совершенно не понимает, как себя вести и что говорить. Натаниэль не помнит, когда в последний раз ему настолько хотелось взять карандаш в руки и рисовать-рисовать-рисовать до самой боли в пальцах, но это было единственном способом угомонить расшалившиеся мысли и собственное тело. Мадам Бюстье потирает переносицу двумя пальцами и, вновь позволяя легкой улыбке скользнуть по губам, продолжает перечислять известных художников, пока обладатель рыжих волос водит карандашом по бумаге, позволяя любым возможным мыслям улетучится из головы, давая волю фантазии и вдохновению. Тут растушевать, там линию порезче и... — Ничего себе... У тебя здорово получается. — в восхищении проговорил обладатель серо-голубых глаз, рассматривая получившуюся картинку юного художника. Сам художник, к слову, сидел красный-красный. — Это... Просто набросок. Не знаю, осилю ли я полноценный рисунок. — выдыхает Курцберг, откладывая карандаш в сторону. — А почему нет? Если набросок так хорош, полноценная картина будет еще лучше. — привычная улыбка расцветает на лице гитариста и Натаниэль невольно сравнивает ее с маленьким лучиком солнца. Таким светлым и теплым. С некогда чистого листа на обоих смотрел незаконченный рисунок супер героя, лишь совсем недавно получившего должную огласку. — Это же... — Куффен засомневался на мгновение, подбирая нужное слово. — Вепирион... я правильно сказал? Натаниэль кивнул. Нежелательное смущение, пусть и на немного, но начинало его отпускать. — Он появился совсем недавно, но... — художник немного замялся, сомневаясь в том, что собирался сказать. — Но мне кажется, Леди Баг и Супер Кот расправлялись бы с акумами намного быстрее, будь Вепирион настоящим членом их команды. — на одном дыхании проговорил юноша как можно тише, чтобы лишний раз не акцентировать на себе внимание окружающих. Лука такому выводу несколько удивился, но удивление это можно было назвать скорее приятным, никак не наоборот. — Я странный, да? — виновато улыбнулся художник, опустив голубые глаза и потянувшись рукой к затылку. Лука невольно подмечает, что этого застенчивого паренька так и хочется сравнить с маленьким потерявшимся лисенком, не знающим на кого в своем окружении можно положится и главное — кому доверять. — Нет, ты вовсе не странный. — беззлобно усмехается парень, вновь касаясь чужого плеча и едва удержавшись от того, чтобы не назвать рыжеволосого милым, хотя сравнение с тем самым лисенком так и вертелось на кончике языка, просясь наружу. — Я уверен, что Вепирион появляется в те моменты, когда двоим известным защитникам требуется помощь, да и Бражник все еще на свободе и бесчинствует. — говорит Куффен, не отводя взгляда от своего талантливого и чрезмерно скромного собеседника. — Сказать по секрету? — тише говорит обладатель окрашенных волос, приникая ближе к Курцбергу, из-за чего щеки художника вновь вспыхнули, но голубые глаза так и искрились интересом. — Я думаю, мы еще увидим Вепириона и не один раз, так что ты должен пообещать, что закончишь этот рисунок. Я уверен... Я думаю, он бы это оценил. — уголки губ гитариста вновь исказились в легкой улыбке и, Натаниэль, в очередной раз фиксируя ее в своей памяти, чуть более открыто улыбнулся в ответ. — Обещаю... Прозвеневший звонок, оповещающий об окончании урока ученики воспринимают как Миссию, спасающим их от такого рода пытки, как школа. Удивительно, но Натаниэль почти и не чувствовал той серой обреченности и холодного одиночества во время общения с Куффеном, когда как в повседневной жизни они его просто преследовали, в какие-то моменты едва не перекрывая кислород. — Вы только посмотрите, два бывших злодея внезапно спелись. — тот же высокомерный тон, из-за которого у большинства учеников начинала болеть голова еще до того, как его обладательница откроет рот. То, что это не обернется ничем хорошим, знали все. Блондинка бесцеремонно усаживается на край чужой парты и, хватая рисунок до того, как рыжеволосый успел среагировать, начинает вертеть им над своей головой. — Ну и кого на сей раз рисуешь, Нат? Карапаса и Рэну Руж? Алья уверенным шагом подходит и одним движением выдергивает лист из рук Буржуа, которая и не думала брать себя в руки. Нино едва удержался от того, чтобы не сказать в ответ что-то более едкое или хотя бы уже напомнить Буржуа о том, что она и сама акуманизированной была, а тут еще и на других стрелки переводить решилась. В конце концов, чтобы эта девчонка за разборки не устраивала, а день у принцессы Парижа явно не задался. Натаниэль в этом участвовать не собирается, а потому, воспользовавшись шумихой, забирает свою сумку и выбегает из аудитории. В голове множество переплетающихся меж собой мыслей и объединяет их все один сплошной негатив, с которым сам юноша борется-борется, но желания на эту борьбу у него просто нет, а если и было, то исчезло уже очень давно. Потому что терпеть такие вот нападки он уже откровенно устал, если не сказать грубее. Потому что насмешки преследуют его наравне с всеобщей жалостью уже так долго, что... Парень не успевает закончить свою мысль, потому что в него в тот же момент врезается что-то быстрое, предсказуемо сбивая с ног. Плечо пронзает ноющая боль, но Курцберга смущает вовсе не она, а то, что он прижат к земле чьим-то сильным телом. Чужие руки оказались по обе стороны от его головы. — Лука?... Куффен обеспокоенно обернулся в одну сторону, потом в противоположную и, спустя пару мгновений, выдыхая с явным облегчением, слезает с ошарашенного художника, с непониманием разглядывающего обладателя серо-голубых глаз. — Прости, что так внезапно... — Лука выставляет руки перед собой в примирительном жесте, выдыхая. — Темная бабочка летела прямо к тебе и... Это меня здорово напугало. — признается он с неуверенной улыбкой, пытаясь подойти ближе, но Натаниэль не позволяет, отойдя от гитариста на пару шагов. Горькое негодование отражается на лице юноши и Куффен понимает, что если акума пролетела мимо, то также благополучно может и вернутся обратно. — Ты тоже думаешь, что Хлоя права? Я - злодей? — Натаниэль поджимает губы, пока в уголках глаз блестят кристалики непрошенных слез. — Никто не думает, что Хлоя права. Никто. — замечает Лука и делает пару маленьких шагов навстречу. — Натаниэль, послушай меня. — Куффен не отводит глаз от художника, чувствуя, что от одного неосторожного слова он вот-вот сломается. — Ты удивителен, слышишь? — шаг, еще шаг. Натаниэль зажимает уши ладонями, прикрывая глаза. Злоба змеей ворочается в животе. — Твои руки создают прекрасные вещи, ты знаешь? Они не предназначены для того, чтобы быть использованными во вред. — проговаривает тише. — Ты живешь не для того, чтобы быть чужой марионеткой. — Лука смотрит в распахнутые глаза напротив и пальцами стирает слезинку, норовившую сбежать по покрасневшей щеке рыжеволосого юноши. Куффен со всей аккуратностью прижимает к себе Натаниэля, ладонями поглаживая подрагивающие плечи и с некоторым изумлением чувствует, как к нему прижимаются в ответ. — Спасибо, — Натаниэль шепчет обкусанными губами, боясь лишний раз пошевелится, словно все происходящее и Куффен в частности являются сном и вот-вот исчезнут. Лука проводит ладонью по рыжим волосам художника и невесомо касается губами чужой макушки. Лука думает, что Натаниэль способен видеть прекрасное абсолютно во всем, независимо от того, какой перед ним человек и только лишь в себе самом красоту и искусство он видеть напрочь отказывается. /Натаниэль еще не знает, но для Луки Куффена он и есть самое настоящее искусство./