The heart beats on and will not stop

Они бросали на неё землю этим утром. Вся в цветах, с лицом ангела, она не сказала ни слова против, когда они закрыли над ней крышку. Её положили в погребальную яму и принялись сбрасывать свежевырытую грязь в бездну. Одним точным ударом бульдозер опрокинул холмик почвы, и она рекой потекла на гроб. Он их не простит. Этот шум и подобное жестокое, пренебрежительное отношение, вероятно, напугали её. Может, она даже кричала, а он не слышал её, не слышал, пока не стало слишком поздно. Поздно, теперь и уже навсегда. Лучше бы он сам позволил земле сыпаться сквозь его пальцы на её лицо, и пусть эта земля стала бы для неё дождём, прохладным и мягким. Пусть её вечным сном стали бы те серые дни, в которые они оба были совсем молоды. Она сидела у окна, а он приходил смотреть на неё, хрупкий белый цветок, распускающийся на фоне стекла. Они даже близко не понимали этого. Они не понимали, что на самом деле ушло той ночью и уже не вернётся никогда. Её ясные глаза и нежная улыбка, совсем юное тело, наконец-то здоровое. Ох, любимая! Я никогда их не прощу. Ты заслуживала мягкого весеннего ливня. Ты бы смеялась, и я смеялся тоже, лишь глядя на тебя. Вместо этого был лишь ужас за ужасом. Удушливая, непроглядная тьма, в которой лишь небеса могли обрушиться на тебя. Беспощадный, бесчувственный конец. Вскоре он найдёт ту самую книгу, которая станет ему погибелью. Он превратит себя в жертву, одну из многих, бесчисленных, брошенных к её алтарю — безупречно белым костям, обесцвеченных солнцем. Вскоре он заставит их замолчать навсегда. Тех людей, которым было плевать на то, что она кричала, кричала и медленно умирала, давясь кровью в горле, с глазами, полными ужаса оттого, что весна больше никогда к ней не придёт, дождь не коснётся её тела в душном гробу, что они будут жить, а вот она – больше нет. Вскоре свершится его месть. Над ними, над жестоким миром, который не пощадил всего лишь одного человека, не лишая его единственного счастья. Вскоре его ладони окрасятся красным, а с тонких пальцев, покрытых засохшей грязью, слезет вся кожа, когда он проберётся сквозь шесть футов отчаяния и сломанными ногтями вскроет крышку её гроба. Тише, как можно тише. Он не напугает её, когда она проснётся в этой удушающей темноте. Вскоре он обнимет её и прошепчет, прижимаясь холодными губами к ещё более холодным векам: «я пришёл, чтобы вернуть тебя назад». Из её уха выползет большая чёрная сороконожка, но он этого не заметит. Его глаза увидят лишь образы прошлого, а железная воля воплотит их в жизнь. Танцующая Элиза, молчащая Элиза, Элиза рядом с ним. «Это всё – ты, любовь моя. Ты вся моя». Только вот улыбающейся Элизы больше нет. Она ушла в мир, в который он пока что не может последовать вслед. Он спустился в Ад, чтобы вернуть её, но мягкие шаги за его спиной были едва различимы. Он обернулся через плечо, и образ Элизы растворился, словно сон в утренней заре. И эта боль, — вскоре будет думать он, — эти когти, разрывающие внутренности и оставляющие глубокую, зияющую пустоту в груди – единственное, чего он заслуживает. Но это будет только впереди. А пока что, он сидит на полу, в том месте, где она умерла, и снова и снова прикасается к высохшему пятну её крови, покачиваясь взад и вперёд, отчаянно ища во всех тенях и трещинах комнаты последнюю память о ней. Он хочет, чтобы это был он, а не она под землей, чтобы не её бледное, прекрасное лицо страдало от разрушительного воздействия времени, от гнили, от тысячи маленьких червей, пробирающихся сквозь её идеальную кожу и плоть и вкушающих сладость её тела. Не описать словами, насколько он желает, чтобы время остановилось. Чтобы он сам остановился, упал замертво и присоединился к ней в своей жалкой, загробной жизни. Но он прекрасно знает, что не может умереть. Он подвёл её во всём — а потому в смерти не найдёт искупления. Смерть абсолютна. Она её не заслуживает. Она была слишком молода, слишком прекрасна. Что делает человек, когда весь его мир умирает? «Элиза…» — думает он, и даже сейчас боль слишком сильна. И всё же… его сердце ещё бьётся. И никогда не перестанет.