падший жених

Мифология Древней Греции сегодня — это лишь картинки, фантастические истории, таящие в себе волшебство и могучие силы Богов, титанов и нимф. Но всегда ли Греция, и она ли, является отражением современности и новых реалий? Есть ли что-то общее между хитоном и бежевым плащом, Парфеноном и Большим театром? Если у низменных существ, у людей, представление о богах и связывалось с чем-то «светлым», то это были скорее всего огонь и пламя. Боги и демоны — это огненные существа, а не просто «свет». Во времена, когда человек был во власти анархических и стихийных сил и не знал ничего кроме голого инстинкта и слепой веры в могущество сверхъестественных сил, на Олимпе, среди грозовых туч и абсолютной власти Зевса, жили великие божества. После кровопролитного свержения своего отца, Олимпиец вовсю занялся воспитанием своего сына, Аполлона. Отец понимал, что его дитя было прекрасно во всех отношениях, а потому как можно тщательней скрывал его от своего брата, дяди белокурого мальчика. Аид с самого первого дня чувствовал тягу к своему племяннику, а потому считал нужным принимать участие в воспитании, в формировании его мировоззрения и правильности расставленния приоритетов маленького наследника. Но Аполлон не хотел становиться похожим на Зевса, не старался быть чем-то большим и величественным, как его отец. Разговоры с Аидом вдохновляли, мотивировали творить безумные вещи в то самое время, как Бог молний заставлял его изучать философию и жить по военно-спортивной системе. В силу тех упражнений, который выполнял изо дня в день Аполлон, тело мальчика крепчало, его мышцы становились рельефней, спина шире в плечах, ноги выносливей и стройней. Аид чувствовал, как помимо внешней изящности, внутри мальчика с возрастом твердеет стержень великого война. Аполлон всячески старался каждую свободную минуту побыть со своим дядей, но, к сожалению, это было не так часто, как оба желали. Зевс всячески ограничивал передвижения сына, чем лишь сильнее распалял внутри мальчика желание нарушить его запреты. В один из прекрасных вечеров, когда наступает день летнего солнцестояния, а Ярило решается отойти на покой, блондин томится в своей комнате, перебирая тонкими пальцами струны треугольной арфы. На фоне ему послышались разъярённые вопли отца, а затем что-то тяжелое с треском упало. Второе обеспокоило его больше, поскольку для Аполлона стало обыденностью наблюдать раздосадованного бородатого Олимпийца. Прекратив музицировать, блондин аккуратно подобрался к плоской поверхности двери, прислонившись к ней ухом. Ему стал доступен разговор между двумя братьями, которые, судя по звукам, не могли не заниматься рукоприкладством. Без кулаков невозможно было бы представить образ Зевса.       — Ты не даёшь ему возможности развиваться, расширять границы своих возможностей!       — Тебя не должно касаться, как я воспитываю своего сына, братец!       — Он мой племянник, поэтому должно. Отец не занимался тобой, потому и получил по заслугам. Хочешь, чтобы то же случилось и с ним?       — Я не доверяю тебе, Аид. Ты стараешься сделать его своим!       — А что если он озлобится? Как думаешь, что будет, когда он узнаёт, что ты занимаешь его образованием и всей полевой работой, чтобы только не дать быть самим собой, тем, кем он по истине является? Мальчик не понимал, о чём говорил его дядя. Что имел ввиду под «быть самим собой»? Брови блондина нахмурились, образуя маленькую, едва заметную, складку, отдалённо напоминающую морщинку. Слегка приоткрыв дверь, чтобы звук был чище, а слова более разборчивы, Аполлон продолжил слушать распри между Богами.       — У каждого своя истина, братец. Он не должен совершать моих ошибок. И твоих, — голубые глаза отца злобно сверкнули в темноте. Зевс подошёл к горящему в каменном камине пламени, поведя бровей в сторону брата. Аид лишь сжал зубы, стараясь не наговорить лишнего, потому что понимал, как бы того ни хотел, Аполлон слышал их. Все дети могли слышать сквозь пространство и время мысли своих отцов, как когда-то и сам Зевс Кроноса. Чего уж говорить о том, когда твоё дитя находится в соседней комнате с открытой дверью?       — Ты не сильно печёшься об ошибках своей дочери, Зевс, — напомнил Аид, приближаясь к мужчине. — Почему-то ты не сильно занимаешься её воспитанием.       — Как и ты, — отрезал Олимпиец, высокомерно подняв нос. Аид понимал, что брат прав. Они оба слишком увлеклись мальчиком, и совершенно забыли об Артемиде, родной сестре Аполлона. Последнее время ей занималась мать девочки и жена Зевса — Лето. Женщина понимала насколько важно достойно воспитать сына, а потому ответственность за Артемиду возложила на себя, не тревожа по пустякам Бога. Девочка была талантливой охотницей, а потому могла стать покровителем всех странствующих и ищущих добычу. Перехватываясь за ушко лука, она заставляла окружающих замирать. Настолько искусно Артемида выполняла поставленную задачу, желая получить внимание отца, что порой забывала о том, насколько ему могло быть всё равно. Погруженный только в свои проблемы, Зевс не считал нужным оказывать влияние на дочь.       — Как надумаешь поговорить, я весь во внимании буду ждать тебя, — Аид постарался как можно скорей удалиться из комнаты, где чувствовал силу могущественней, чем он сам. Ему было некомфортно находиться рядом с тем, кто без ведома остальных разрубил их отца на куски, а затем, словно так и должно быть, занял не предназначавшийся ему трон. В тот день Зевс объявил остальным богам, что он и его братья избавили мир и небеса от алчного и эгоистичного тирана, но время тирании наступило с восходом Зевса на Олимп.       — Не трогай моего сына, и я не свергну тебя в глубины ада, — кинул напоследок Зевс, переведя взгляд с плаща брата на языки пламени.       — Мне стоит этого больше всего бояться, верно? — с ухмылкой на лице ответил брюнет. На этой фразе их разговор окончился, а затем Аид отправился в свои покои. Брюнет любил оставлять разговор незаконченным, словно дальше должна была идти издёвка или надменный юмор, но в данном случае его молчание означало принятие правил игры. Вызов был принят. Оказавшись внутри опочивальни, он расстегнул хламиду, которая крепилась застежкой на шее. Несмотря на то, что, как правило, её носили только юноши, мужчина был в полном расцвете сил и нисколько не уступал им. Оставив подле двери короткий плащ, он продолжил свой путь к постели, что так манила его последние несколько минут. Услышав, как задвинулся стул, Бог изрядно оторопел, желая разобраться с произошедшим. Перед ним возникла знакомая фигура своего любимого племянника, которая с каждым шагом становилась ближе и ближе.       — Аид, — начал юноша, склоняя голову на бок, — о чём ты говорил с отцом? Что ты имел ввиду, когда сказал, что Зевс не даёт мне «быть самим собой»?       — Послушай, племянничек… Вдруг его перебил Аполлон, чувствуя, как в его груди растёт ненависть.       — Нет!       — Нет? — недоумевающе повторил Аид, хмурясь.       — Ты ответь мне, — потребовал блондин, стараясь скрыть подходящие слёзы. — Зевс не скажет, но ты… Не лги мне, Аид.       — Я и не думал тебе лгать, сын мой. Дело в твоём отце, а не в тебе. Когда-то он имел возможность связать свою жизнь помимо твоей матери ещё с одним Богом. А если быть точнее, с мужчиной. Я не буду тебе рассказывать об этом, потому что это слишком запутанная история, — проговорил Аид, потирая переносицу. — А теперь пообещай мне, что больше никогда не станешь копаться в себе без особой надобности.       — Обещаю, — прошептал Аполлон. — Но…       — Что тебя продолжает беспокоить?       — Я не понимаю, дядя, — признался юноша. — Почему так заботишься обо мне? Аид понял, что на этот вопрос он не сможет ответить, чтобы не слукавить, а потому ясно решил для себя — нужно действовать. Подойдя ближе к мальчику, он взял его за затылок, слегка погладив нежную кожу, а затем запустил пальцы в светлые пряди волнистых волос.       — Я знаю тебя лучше, чем ты сам, родной. И всегда буду любить тебя, — ответил брюнет, прислоняясь к губам мальчика. Оторвавшись от племянника, Аид продолжил. — И на это не нужно причин. В этот раз уже юноша потянулся, чтобы быть ближе к брюнету, вжимаясь с новыми силами во влажные губы. Проведя одной рукой, Аид легким движением расстегнул верхний жилет мальчика, заставляя одежду упасть на пол. Аполлон опустил руки на талию могучему брату своего отца, сжимая от удовольствия, которое приносят ласки мужчины, оставшийся на теле кусок ткани. Расстегнув на блондине пояс, тем самым отпустив основную длину хитона, Аид повёл мальчика в направлении своего ложа. Смущенный и слегка покрасневший наследник Олимпа смело повиновался своему дяде, крепко сжимая в ответ большую мужскую ладонь. Оказавшись под весом его тела, Аполлон почувствовал неловкость, ему было непривычным, что кто-то видит его раздетым, хотя и он сам достаточно редко любовался собой топлес. Откинув оставшиеся элементы одежды, Аид прикоснулся к мальчику, сжимая его достоинство. На головке члена виднелась естественная смазка, проступившая от весьма настойчивых и уверенных ласк брюнета. Горячий язык верховного божества прикоснулся к груди белокурого юноши, обводя, без шанса на пощаду, столь чувствительные зоны юного тела. Чистота и невинность Аполлона не на шутку заводила мужчину, а потому от одной только мысли тот свирепел и забывал обо всём, словно старался завести распутную девицу на грубое соитие возле прибрежной скалы. Но под ним лежал всего лишь мальчик, который не знал о прелестях и всех умениях своего дяди и после всех усилий Аида готов был излиться в сильных родных руках. Даже без его твёрдого и большого члена, исчерченного налитыми кровью венками, буквально увеличивающихся от одного только прикосновения нежных детских рук к божественной плоти, Аполлон издавал истошный стон, напоминающий отдалённо дыхание лани, когда та уже истекала кровью от стрелы охотника. Обхватив своими стройными ногами пах брюнета, юноша одним движением потребовал скорейшей развязки, но Аид не считал нужным делать так, как требует его племянник. Он любил своё дитя, а потому хотел доставить ему максимум удовольствия. Сжав член мальчика у основания, Аид вновь принялся ласкать грудь и шею. В качестве похвалы служили томный стон, тяжелое дыхание на ухо и поглаживание доступных участков спины темноволосого Бога. Периодически любуясь идеальным телом своего племянника, мужчина не прекращал поглаживать член, собирая каждый раз с него смазку, которую затем слизывал со своего пальца. Аполлон мало что в этом понимал, а потому старался лишь сильнее возбудиться, думая о том, что тот пробует его на вкус. Закрыв глаза, он почувствовал, как юркий язык мужчины обводит за ухом каждую клеточку кожи, пытаясь в очередной раз распалить желание действовать у Аполлона. Все мысли мальчика были заняты одним лишь брюнетом, который под страхом собственного изгнания доставляет сейчас удовольствие и заставляет это беззащитное и нежное творение божественной силы просить о большем. Прикоснувшись в очередной раз к разгоряченной плоти Аполлона, Аид дотронулся до себя, чувствуя уже весомое напряжение. В этот момент, в покои ворвался разъяренный и разгневанный Зевс, сверкая злобно голубыми, как небесный купол, глазами. Обведя раздетого сына сапфирами очей, он сжал зубы до скрипа, а затем, сжав кулаки, обратил взор к родному брату.       — Ты нарушил своё обещание, проклятый змей! Теперь я вынужден покарать тебя. Как ты посмел совратить моего сына? Аполлон не чувствовал себя хуже за всю свою жизнь на небесах, чем сейчас, находясь на постели со своим родным дядей, который буквально несколько минут назад целовал, возносил выше Олимпа его бытие и заставлял чувствовать себя самым счастливым на всём бренном свете. В одночасье Зевс обрушил весь свой гнев на родного брата, призвав силы природы заточить Аида в подземное царство мертвых, завещав в наказание переправлять души умерших на тот свет. И никакая жертва, никакая искренность не способна спасти загнившую душу его. Остаток своей жизни Аполлон провёл в смертельной тоске и одиночестве, вспоминая те прекрасные минуты мимолётной связи с Аидом. И каждый раз, когда на него накатывала несравнимая ни с чем грусть, он начинал играть на арфе такую тоскливую мелодию, что все нимфы выбирались из своих укромных мест, чтобы послушать песнь о влюблённом и безнадежно потерянном юноше, оставившем своё сердце Дьяволу.

***

Москва. Ноябрь, 2017 год от Рождества Христова. Ровно два года назад Алексей приехал на заработки в Москву, чтобы прокормить семью. Его самым большим талантом было передавать хорошее настроение и придумывать незамысловатые ситуации, от которых хотелось радоваться и смеяться от души. Сейчас уже шутки стали частью его жизни настолько, что имели место быть в любой сфере деятельности парня. Совсем недавно Щербакова пригласили выступить на сцене, за кулисами которых он познакомился со своим теперь близким другом азиатского происхождения, которого Лёша за глаза называл «ангелом». Узнав «ангела» поближе, блондин окончательно убедился, что у них нет ничего общего, но это не мешало им проводить время в одной компании и порой оставаться вдвоём, чтобы долго и близко узнавать и изучать друг друга. Бывало, что Алексей тонул в его чёрных, как смоль, глазах, замечая несуществующие меридианы созвездий бесконечных галактик. Нурлан (так звали объект обожания Алексея) был простым и скромным парнем из бедной семьи казахской степи города Степногорска, что располагался на севере от столицы Казахстана. В Лёше он с самого первого дня видел больше мужчину, чем своего друга и коллегу по цеху. Громкий и порой глуповатый, он привлекал его, как мышка кошку, которая могла бесконечно гоняться за этим крошечным созданием, что пряталось внутри диковатого и наглого парня из Зеленограда. Срываясь порой на эмоции, Нурлан понимал, что делает это впустую. Щербаков не мог не раздражать его своим навязчивым поведением, постоянным преследованием с глупыми вопросами о простых и понятных вещах, прикалываясь над внешним видом друга. Конечно, они были комиками и шутки были частью их профессиональной жизни, и не только. Также, они делили всё, что можно, начиная от одних и тех же взглядов на вещи, заканчивая победами в интеллектуальных викторинах. Но они никогда не переходили ту грань, которая могла бы разрушить их дружбу. Так было до одного определённого момента, когда каждый из них понял, что является частью чего-то гораздо большего, чем просто Стенд-Ап или Камеди-Клаб. Нурлан всегда испытывал некую тягу к истории Греции и хотел глубже изучить наследие трёх могучих братьев, которые свергли однажды своего отца и заняли лидирующие позиции. Когда он рассказывал о своих открытиях другу, Лёша бесспорно слушал и старался принимать участие в разговоре, задавая вопросы. Сабурову нравилось, что тот не проявляет по отношению к нему хладнокровия, а, наоборот, старается разжечь в нём интерес. И однажды предложил написать монолог, составив ряд претензий к политике управления и порядков в Древней Греции. Однажды во время прогулки по мостовой Лёша заметил, как одна из уличных музыкантов чудесно играла на треугольнике. На секунду Лёша замер, чтобы обратить внимание своего товарища на некое представление. Это немного удивило Нурлана, отчего он постарался никогда не забывать о факте, что Щербаков разбирается в чём-то, помимо тюнинга и тонировки машин. Суть, что Алексей, делающий вид невежды, оказался осведомлён о навыках и степени талантливости девушки, заставила Нурлана подумать над образом «быдло-человека».       — Ты словно не из нашего времени, — вставил между фразами Сабуров, поправляя свою причёску. Лёша в своём стиле проигнорировал этот факт, но взял на заметку слова коллеги. Закончив слоняться по очередному городу, в который они приехали, чтобы продать людям позитив и хорошие эмоции, комики отправились на студию, где их обычно гримировали и доводили до ума сценические образы.       — Во сколько у тебя выход? — поинтересовался Лёша, поднимая свой кривоватый нос, чтобы гримёр прошёл по подбородку пушистой кистью, убрав лишнее с лица.       — Через десять минут, — ответил Сабуров своим низким бархатистым голосом.       — Я с тобой пойду, — заверил его блондин, поднимаясь из кресла. Парни оказались за кулисами, откуда наблюдали за выступлением их друга Виктора. Они периодически шептались, дожидаясь своего выхода. Когда ведущий объявил следующего комика, Лёша схватил казаха за руку, крепко сжимая. Сабуров мог почувствовать, как в руках приятно потрескивают костяшки. Кинув напоследок улыбку блондину, брюнет отправился на сцену в своём идеально отглаженном синем костюме. Какое время Щербаков сидел и не понимал, почему ему знакомы слова Нурлана? Почему тот сказал, что парень не из их времени? Откуда он может знать, как правильно играть на треугольной арфе? Вспомнив, как на площади он подошёл к девушке и попросил инструмент, его руки проскользнули по струнам, сбивая их в одну мелодию. Он не видел ошарашенное лицо казаха, но всем своим нутром чувствовал, как тот кривит лицо в изумлении. Пальцами правой руки Лёша стал водить по коленке, выводя известные только ему узоры. Перед глазами стали быстро пролетать картины комнаты, в которой был однажды, но на примете такого строения он не помнил. Он видел тлеющую лучину и темно-красное бельё кого-то. Мотнув головой, Щербаков выкинул мысли из головы. Лёше не хотелось углубляться в то, чего он не знает и не помнит, а фантазировать у него не было желания. По окончанию концерта, Лёша и Нурлан с другими ребятами отправились в ресторан, где вкусно отужинали. Блондин часто снимал на видео своего близкого друга, периодически восклицая за кадром, как он рад видеть казаха. Сабуров не понимал этого стиля подачи материала, а потому лишь периодически улыбался с каких-то отдельных фраз Щербакова. Когда Комаров и Романов предложили пойти погулять, Сабуров, позёвывая, ответил, что хотел бы удалиться в свой номер, чтобы отдохнуть после тяжелого дня. Разойдясь в разных направлениях, одни отправились тратить полученный гонорар, а другие — в отель, где остановилась их труппа. Оказавшись в своём номере, Нурлан тяжело выдохнул, чувствуя как мышцы на спине и шее затекли. Скинув с себя верхнюю одежду, он прошёл внутрь. Оставив куртку на спинке стула, а обувь — возле двери, Нурлан рухнул на кровать. Не сняв с себя чёрную под горло водолазку и брюки тоном посветлее, он закрыл глаза. Сабуров раскинул руки по обе стороны, потянулся и собрал в кулаки постельное бельё. В дверь раздался стук. Расслабившись, в голове неприятно отдало мыслью, что придётся вставать и как-то напрягаться.       — Кто? — громко спросил комик, не желая подниматься. В ответ была тишина, но повторять вопрос Нурлан не собирался. Превозмогая усталость и ругаясь себе под нос, он поплёлся к двери, чтобы отчитать незваного гостя. За порогом стоял лишь его лучший друг с взъерошенным ёжиком на голове.       — Ты в порядке? Ты откуда?       — Можно к тебе? Мне скучно.       — Заходи, — движением руки Сабуров пригласил Лёшу внутрь. Продолжая гадать о цели пребывания Щербакова в столь поздний час в его номере, Нурлан рассматривал покачивавшегося парня на расстоянии из коридора, не проходя за ним вслед.       — У тебя есть чего выпить? — Лёша залез в мини-бар под столом с телевизором. Ответа не последовало, что немного обеспокоило блондина. — Нурик, ты чего, как истукан? Пошли, — попросил он, улыбаясь и тем самым оголяя свои зубы.       — Ты же не пьёшь, — прокомментировал Сабуров, сложив руки на груди.       — Ты тоже с мужиками не спишь, и что? Сабуров нахмурился пуще прежнего, понимая, что Щербаков уже раньше напился, а сейчас старается продолжить веселье.       — Так, Лёх, — казах сорвался с места, выуживая из загребущих рук парня бутылку с коньяком, — заканчивай уже. Тебе завтра к семье ехать, а у тебя и без того ужасное похмелье будет. Это я тебе обещаю. Не усугубляй, пожалуйста. Нурлан выгреб содержимое бара и направился в ванну, чтобы не по назначению расправиться с алкоголем. Щербаков скривив обиженную физиономию и поплёлся за другом, уговаривая передумать. Облокотившись на косяк, блондин мог видеть, как Сабуров выливает один за другим пузырёк со спиртным.       — Ну зачем, — проскулил Лёша.       — Ты забыл, что тебе нельзя пить?       — Плевать, Нурик! Я устал переживать и хочу немного расслабиться, — затем Лёша оттолкнулся от косяка, чтобы вернуться в комнату с кроватью и повторить позу Нурлана незадолго до его прихода. Сабуров проследил за его движениями.       — Стоять! Голос у брюнета более чем серьёзный, а внимание собрано.       — Куда? Всё с тем же напором спросил казах, опрокидывая очередной флакончик с зелёной крышечкой. Когда он закончил, стряхнув капли с горлышка, ринулся за Лёшей.       — Почему ты так опекаешь меня? — вырвалось у Щербакова, и он резко обернулся, сталкиваясь с Нурланом.       — Лёша… Имя вылетело из уст брюнета с придыханием, отчего у Щербакова наступило озарение, а во рту резко стало сухо. Нурлан понял, что на этот вопрос он не сможет ответить, чтобы не слукавить, а потому понял, что молчать больше нет сил — нужно действовать. Он хотел исключить в будущем любую возможность ревности, любой шанс на промах со своей стороны. Он хотел сказать, что дорожит Щербаковым не как другом, или даже не как лучшим другом. Подойдя ближе к парню, он взял его за затылок, слегка погладив нежную кожу, а затем коснулся пальцами светлых коротких волос. В голубой радужке и широких зрачках нарисовался образ греческого принца, сына олимпийского Бога. Оторопев, Нурлан почувствовал ужасную тоску в груди и невыносимую горечь на губах. Стараясь избавиться от иллюзии, он начал кусать себя за губы, но это было похоже больше на желание поцеловать Алексея. Внутри блондина здравый смысл закрылся тонкой пеленой алкогольного аромата и коньячной дымкой, делая голубые глаза стеклянными. Сабуров на секунду замер, прекратив жевать собственные губы. Алексей улыбнулся ему.       — Я тебя понял, — произнёс Щербаков, осмелившись подойти. Переборов все свои предрассудки глубоко внутри и, наконец, вкусив всю боль расставания с любимым и родным человеком, позабыв напрочь о нежных и заботливых прикосновениях сильных рук, Щербаков словно одичавший зверь прижался к груди казаха, сталкиваясь с чужим носом. Оперевшись на плечо брюнета, Лёша сжал его и продолжил тянуться к розовым губам. Нурлан поменял их местами. Прижимая ладони к поверхности столика позади блондина, Сабуров навис над желанным телом. Руки Щербакова забрались под темную ткань, поднимая вверх и заставляя парня попрощаться с водолазкой. Щербаков опустил руки на ремень, стараясь разобраться со своими, запутавшимися в шлёвке, пальцами. Заметив, что Нурлан отвлекается на его возню с брюками, Щербаков решил уделить этому внимание. Он хотел почувствовать, как Сабуров отзывается на его действия и тяжело выдыхает, сжимая короткие светлые волосы в своих изящных руках. Щербаков опустил нижнее бельё, попрощавшись ещё пару секунд назад с раздражающим чёрным ремнём и брюками болотного цвета. Блондин нежно провёл языком от головки до основания, сжимая одними лишь губами кожу на лобке. Нурлан запрокинул голову и застыл, тяжело дыша ртом. В одночасье Сабуров почувствовал, как его член становится неприлично мокрым, таким влажным, каким не был никогда. Щербаков намочил его так обильно своей слюной, что казалось будто она была везде. Придерживая член, Щербаков опустился ниже, очерчивая языком каждое яичко, слегка прикусывая зубами тёмно-бордовую кожу. Сабуров пытался собрать все мысли в кучу, но они словно вода убегали сквозь пальцы. Изменив угол, Щербаков стал чаще водить губами по всей длине, насаживаясь по самые гланды. В какой-то момент у него случился рвотный позыв, но это его только раззадорило. Нурлан чувствовал, как проникает в горло этого чертовски похотливого мальчика. В его голове взять этого извращенца с ангельской внешностью — было очень заманчивой перспективой, которую он пока не мог допустить. Щербаков зажмурился, наращивая темп, а Нурлан не мог оторвать от него глаз. Сквозь пелену удовольствия, которое ему доставлял блондин, Сабуров не мог прекратить контролировать любые действия парня. Где-то глубоко внутри своего сознания, Нурлан уже давно вбивался в это горячее тело, желая обладать им во всех смыслах этого слова. Послушный Щербаков заводил его по щелчку.       — Да, малыш… Вот так… Нурлан немного надавил ладонью на затылок, обвив пальцами шею. В ответ мужчина мог слышать только одобрительное мычание.       — Лёша, какой ты, — вырвалось у Сабурова, а затем он, дернулся, закусывая запястье на правой руке, и поднял глаза к потолку. Не способный больше терпеть, Сабуров начал стонать бесконтрольно, забывая о том, кем они оба являются, и что им не следует себя так громко. Щербаков испытывал чувство гордости, что может удовлетворить этого адского и божественно привлекательного казаха, который морочил ему голову с момента их знакомства, который ворожил его с малых лет под пристальным контролем отца и чьё тело было незаменимой фантазией с малых лет. Сейчас Нурлан стонал от каждого касания губ к его пенису, жадно хватая звенящий вокруг них воздух, а Щербаков лишь с новой силой заглатывал большой мужской член, понимая, что это всё, чего он хочет. Вверх-вниз, снова и снова, и вот горечь, наполняющая Алексея, во рту и приятно покалывает горло. Раздался стук в дверь. Лёша поднял глаза на брюнета, открыв рот, перепачканный спермой. Нурлан сжал плечо парня, кивая.       — Никто не заберёт тебя у меня… Только не снова, — добавил Сабуров, поднимая Щербакова на ноги. — Больше никто не посмеет, родной, — произнёс Нурлан, игнорируя навязчивый стук в дверь номера, обнимая Щербакова. Парень чувствовал себя в нужном месте, понимая, что находится в родных дьявольски руках любимого падшего ангела, в руках несостоявшегося жениха вопреки запретам отца-Олимпийца.