Ком с горечью

Я чувствую, как это пожирающее чувство разжигает мою глотку изнутри. Оно гложет меня и гложет, заставляя постоянно как-то дотрагиваться до кадыка и слегка протирать его, озираясь вокруг не видит ли меня никто. Но постоянно его взгляд на мне. На его лицо натягивается лёгкая ухмылка, когда я каждый раз задираю голову и слегка провожу ногтями по чувствительной кожи шеи. Только при нем я могу так спокойно это делать и не боятся, что он посчитает это действие как-то глупо. И он даже никогда не спрашивал о том, что я делаю. До этого момента. — Ты заболела? — тихим, низким баритоном спросил Александр, подходя к противоположному креслу и опираясь на его спинку локтями. — С чего ты это решил? — я взглянула на него с лёгкой усмешкой. — Ты уже с неделю чешешь горло, — неужели так долго? — если не больше. Точно все в порядке? — Я не знаю. — Как это- не знаю? — удивившись, спросил он. — Ну вот так, не знаю! — разозлилась я. — Че пристал?! — Беспокоюсь о тебе, дурочка. — буркнул он и, проводя рукой по затылку, тихо рассмеялся. — Твое почесывание шеи немного беспокоит меня. Расскажи.       Я аккурат прищурила свои глазки, уставившись на него с подозрением. Нильсен, что ты задумал? Но снова этот противный, пожирающий ком застрял в горле. Я не могу произнести и слова, будто бы у меня вовсе отсутствовали связки или я была немая. Даже как такового звука издать не могу, больно и страшно. С каждым разом эти припадки становятся все сильнее и сильнее, заставляя меня почти в кровь расчесывать свою и без того нежную кожу. Александр удивился, уставившись на меня, на мое лицо и, видимо, заметив в уголках глаз маленькие капли слез, подлетел ко мне так быстро, насколько смог и схватил руку, которой я чесала шею. «Перестань.» — прошептал он мне на ухо. Из-за его горячего дыхания по моей спине прошли мурашки. Он припечатал мою ладонь к ручке кресла и смотрел мне в глаза. — Чешется… — так же тихо произнесла я и второй рукой начала тянутся к своей шее, но все было безуспешно, поскольку он перехватил и её и точно так же, как и первую, прижал к подлокотнику. — У тебя вся кожа уже красная. — в его голосе были слышны нотки грусти и легкой обеспокоенности. — Что с тобой происходит? Может тебе сходить к врачу?       Я отрицательно помотала головой. Доктор мне явно не поможет в этой проблеме, он просто не сможет понять то, что я захочу ему рассказать. Даже ты, Александр, возможно меня не поймешь, если я тебе расскажу, поэтому я буду молчать в тряпочку. Я смогу справиться с этой проблемой сама, все пройдет само. Он смотрел мне в глаза ещё с минуты больше, а затем резко отпустил мои руки и притянул меня к себе, обнимая и поглаживая по лопаткам спины. Нильсен шептал, что все будет хорошо, что он поможет, стоит только попросить. Но я просто сидела и чувствовала этот ком с горечью, раздирающее мою глотку изнутри. — Это из-за тети… — тихо произнесла я и к глазам новой волной подступили слезы. Камень на душе стал ещё сильнее давить. — Я не могу поверить, что её нет, что она умерла, Алекс. Я просто не могу в это поверить! — схватившись за его голубую рубашку, я сжала что есть мочи. Слова сами начали слетать с моего языка, словно острый раскаленный нож режет масло. — Когда я остаюсь одна, я чувствую, как постепенно угасаю. Я не могу привыкнуть к тому, что я её больше не увижу. Ту, с которой я постоянно разговаривала и могла поделится с ней всем тем, что меня беспокоило. — я начала в голос откровенно рыдать. Поглаживание его горячей руки по моей замершей от одиночества спине накатывали с новой силой. Мне уже стало глубоко наплевать на то, что кто-то меня услышит и кто-то придет. Моему комку горечи необходимо выйти из моего глотки, чтобы я смогла дышать полной грудью. — Мои воспоминания убивают меня. Каждый раз я засыпаю со слезами на глазах от того, что её нет рядом со мной, что в детстве она всегда приходила и гладила меня по волосам перед сном, что чмокала в лоб и уходила, аккуратно прикрыв дверь. Этого больше никто не сделает с той любовью, с которой делала она!       Он молчал, продолжая меня поглаживать по спине, а я все рыдала у него на шее. Тот ком, что с недели сидел у меня внутри, камень, давивший мою душу, медленно начали исчезать. Становилось так легко. То ли от того, что меня успокаивает этот прохвост и делает это так умело, что я постепенно расслабляюсь, то ли от того, что я впервые за такое долго время смогла выговориться. Я не следила за временем, которое, казалось, длится бесконечно, но, в кой-то веки отстранившись от него, я взглянула на него заплаканными глазами и слегка улыбнулась. — Наверное, я выгляжу как чучело. — хмыкнув, я провела белоснежным рукавом свитера по глазу и заметила, как черная тушь осталась на одежде. — Да ещё и панда. — Зареванное чучело панды. — он ухмыльнулся и, оглядевшись, нашел какую-то тряпку и провел по моему лицу, небрежно вытирая все слезы, да сопли. — Ну? Тебе стало легче? — Угу… — промычала я, позволяя ему вытирать мое лицо. Стоило ему убрать тряпку, он рассмеялся. — Пойдем, тебе надо умыться. — он встал и, взяв меня под руку, повел в ванную. Ком с горечью ещё долго после этого случая не появлялся. Лишь легкие отголоски шершавости давали знать, что это был явно не конец.