Дела государственной важности

Вода в широкой деревянной бадье была обжигающе горячей и пахла весенними цветами. У того, кто последний год прожил в лесной пещере, а ритуал омовения свершал в ледяной реке или — в особенно удачные дни — устраивал набеги на бани в соседнюю с лагерем деревню, такая роскошь вызывала почти экстатический восторг. К хорошему привыкаешь быстро и отвыкаешь тяжело, и с тех пор, как Роше сам был часто вхож в тот дворец, куда сегодня его призвали на аудиенцию, прошло, казалось, несколько нескончаемых веков, хотя на деле — всего чуть больше года. И каким бы ни был он привычным к военной дисциплине и аскезе, по горячей ванне он скучал едва ли не также сильно, как по величию родной страны. И кощунство этой мысли растворялось вместе с ароматным облаком мыльных пузырьков. Роше знал правила и не тешил себя иллюзиями. У дверей королевского дворца Вызимы, куда прежде мог попасть и с парадного входа, не снимая с пояса меча, и через тайные двери, ведущие напрямик в королевские покои, он покорно сдал оружие. Стражники у дверей напустили на себя нарочито скучающий вид, наблюдая за тем, как лидер темерских партизан избавляется сперва от весьма заметных меча, арбалета, двух кинжалов и булавы, а потом нехотя начинает извлекать все оставшиеся детали своего арсенала из совершенно неочевидных мест. Скрывать метательные ножи и стилеты в голенище сапог и потайных карманах гамбезона было глупо. В конце концов, Роше уже принял правила игры и не стал пробираться тайными проходами в бывшую спальню Фольтеста, чтобы прирезать нынешнего оккупанта во сне. А значит, отступать от этой линии сейчас было бессмысленно. А он так устал от бессмысленности. Высокий подтянутый мужчина в черной ливрее, представившийся императорским камергером, поднес ему большое белоснежное полотно. Роше с сожалением поднялся — он провел в горячей воде почти полчаса, позволив стереть себе кожу мочалками почти до мяса, но все равно чувствовал себя недостаточно чистым. В Вызимский дворец он входил впервые с тех пор, как его законный владелец был убит, и сейчас до боли знакомые стены, казалось, осуждающе сдвинулись вокруг него, вопрошая «Вернон Роше, во что же ты превратился?» Доказывать стенам, что его метаморфоза из специального агента и доверенного лица в лесного оборванца была актом патриотизма, последней попыткой в войне за свободу Темерии, было глупо. Почти вся обстановка во дворце осталась прежней, если не считать черных стягов с золотым солнцем — император явно рассматривал это здание только в качестве временной резиденции и не собирался перевозить сюда семью и пожитки. В некотором роде, это был очень хороший знак. — Для вас приготовили одежду, милсдарь Роше, — услужливо сообщил камергер, поклонившись, когда Вернон обернулся полотном. — когда будете готовы, я буду ждать вас здесь, — камергер сделал широкий жест в сторону высокой резной ширмы. — А император каждого посетителя желает обрядить в приятные его взору шмотки? — не сдержался Роше, косо поглядывая в сторону ширмы — одеваться в чужую непривычную и наверняка неудобную одежду ему больно уж не хотелось. — Желаете явиться на аудиенцию к Его Величеству голышом? — осведомился камергер услужливо. Роше скрипнул зубами — его собственное привычное облачение, когда он явился во дворец, вид имело весьма жалкий, и надевать его на расгоряченное после ванны тело было кощунством, сродни сравнению этой самой ванны и любви к родине. — Нет, боюсь, мы с Его Величеством пока не в тех отношениях для такого, — ответил Роше, впустив в свой тон немного яда, но камергер, казалось, и глазом не моргнул. — Прошу вас воздержаться от подобных шуток в присутствии Его Величества, — заметил он совершенно серьезно. Заходя за ширму, Роше всерьез размышлял о том, чтобы в ходе аудиенции вывалить на Эмгыра весь свой запас похабных анекдотов про эльфов и еще историю о переплывании Понтара верхом на шлюхах в придачу. Одного взгляда на бархатно-золотое великолепие хватило, чтобы оценить практичность и дальновидность привычки императора переодевать своих посетителей по своему вкусу. И дело было вовсе не в расцветке и фасоне. Представшие взору темерца дублеты и бриджи не имели ни карманов, ни дополнительных петель, и прилегали к телу так плотно, что можно было даже не думать о том, чтобы протащить что-то, кроме своей мрачной особы, на аудиенцию. Одежда села на него на удивление точно, и сразу стало понятно — ни пригнуться, ни сделать выпад, ни перекатиться по полу в этих помпезных оковах просто невозможно. Спину можно было держать только прямо, а руки — по швам, имея пространство лишь для одного маневра — раболепного поклона. Роше бросил взгляд на высокое золоченое зеркало у дальней стены. Его бледная, синеватая от отросшей щетины рожа на фоне белоснежного воротничка и мерцающего черного бархата смотрелась как навозная муха посреди лепестков розы Памяти. Интересно, распорядился ли камергер, чтобы посетителя не только нарядили, но и припудрили. Вдруг замученный вид простого партизана оскорбляет взор императора не меньше, чем пошлые шутки на его счет? Когда Роше появился из-за ширмы, камергер окинул его долгим оценивающим взглядом. На какое-то мгновение темерцу стало даже немного неловко — на аудиенцию он идет или свататься, в конце концов?! Камергер, однако, удовлетворенно кивнул. Роше, решивший было, что его вот-вот начнут осматривать, как боевого коня на продажу — в зубы заглянут или мало ли еще куда — сдвинул брови. То, зачем он явился, было невыразимо, почти неподъемно важно, и отступать сейчас было никак нельзя. Но все эти приготовления всерьез начинали действовать ему на нервы. В конце концов, он почти пять лет находился на службе у короля, был его доверенным лицом и правой рукой, не был чужд придворной жизни и не хлебал лаптем суп на королевских приемах. Этикет был для них с Фольтестом ненужной формальностью, но, побывав при дворе всех других северных королей не раз и не два, Роше все же имел представление о правильном поведении. Но, судя по виду камергера, сейчас он должен был войти не в личный кабинет всего лишь еще одной башки в короне, а, как минимум, в лес Брокилон, рискуя схлопотать стрелу в глаз за неправильный вид или даже тень недостойной мысли. Или за рожу свою саму по себе. — Позвольте продемонстрировать вам правильную технику поклона, — решил воткнуть ту самую стрелу камергер. Роше от возмущения чуть воздухом не поперхнулся. — Что? — переспросил он обманчиво миролюбиво, давая придворному возможность сделать вид, что партизан ослышался. — За нарушение придворного протокола наказание — двести палок, — приятно улыбнувшись, сообщил камергер. Роше моргнул — это что же, ему начали угрожать? И кто! Не генералы Эмгыра, не даже его стражники — а этот человек в ливрее, выглядевший так, словно все те двести палок уже были вставлены ему в известное место. Командир начинал всерьез закипать, уже почти не сомневаясь, что явиться сюда было чертовски плохой идеей. — Я умею кланяться, — ответил он с таким достоинством, словно декларировал свое умение превращать воду в эст-эст и поднимать мертвецов из могил. Камергер прикрыл веки — Роше показалось, немного устало. Вероятно, подобные отповеди ему приходилось слышать часто и от людей посерьезней Роше. — Позвольте я все же продемонстрирую, — проговорил он, и неожиданно до Вернона дошла элементарная истина, которую прежде не давала заметить горячая злость. Двести палок полагались не гостю, а тому, кто допустил к императору гостя, не умеющего поднимать руку и выставлять вперед ногу, склоняя голову. — Хорошо, — кивнул он, меняя тон на более мирный, — если без всех этих расшаркиваний никак не обойтись… Обучение длилось недолго, и учтивый педагог был вполне доволен своим нерадивым учеником. Роше же, в очередной раз чувствуя, как при поклоне швы дублета врезаются ему под мышками, нефигурально начинал уже звереть. — Прошу за мной, — камергер завел руку себе за спину и склонил голову, будто хотел отдать должное новым умениям Роше. Сам же Роше мельком подумал, что все эти приготовления были замыслены императором исключительно как средство выбить посетителя из колеи еще до начала разговора. Ну и трусливой же скотиной был в таком случае этот Эмгыр. *** У императора Нильфгаарда были цепкие черные глаза, резкое, немного усталое лицо и широкие светлые ладони с длинными пальцами, держать которые неподвижными ему явно стоило больших усилий. — Его Императорское Величество Эмгыр вар Эмрейс, Деитвен Аддан ын Карн аэп Морвудд, — церемонно сообщил камергер из-за спины посетителя, и на мгновение Роше пожалел, что ангажировать его собственную скромную персону на этот раз выпало не Иорвету — вот у кого бы нашелся достойный ответ на все эти малопроизносимые звуки. — Вернон Роше, предводитель…- сделав паузу, снова зарядил камергер, и император скупо махнул рукой. — Я в курсе, кто это, — проговорил он ровно и негромко, — можешь идти, Мерерид. Придворный испарился так быстро и бесшумно, что Роше даже не успел продемонстрировать наставнику свои новоприобретенные навыки поклона. А, значит, в этом больше не было смысла, и спина темерца осталась прямой. Приученный оценивать обстановку в любом помещении с первого взгляда, Роше понял, что в просторном кабинете — таком знакомом — они с императором остались один на один. За дверью стояла пара стражников в черных доспехах, но реши посетитель броситься через стол и сломать шею императору, едва ли они успели бы его остановить. Убить на месте после — безусловно, но дело было бы сделано. Еще через мгновение Роше осознал, что императору это тоже кристально ясно. Однако никаких признаков недоверия или беспокойства он не выказывал. Как, впрочем, и никаких признаков чего-то еще, похожего на обычные человеческие реакции. Видал Вернон статуи, на лицах которых отражалось куда больше эмоций.  — У меня есть на вас четверть часа, — сообщил Эмгыр, не сводя с Роше прямого спокойного взгляда, и тот подавил в себе желание ответить, что сам не стал бы тратить на него и пяти минут без нужды. Но нужда была, и потому он лишь сдержанно кивнул. — Стоило ради четверти часа так наряжаться, — все же не сдержался он. Правый уголок жесткого рта императора едва заметно дернулся вверх — никто, не бывший лучшим агентом по специальным поручениям в Темерии, не заметил бы этого движения. Роше же почти услышал смех, которым бы разразился любой, кто не был императором Нильфгаарда. — Вам не по душе ваш новый наряд? — осведомился Эмгыр, совершенно не меняя тона. — Значит, эту красоту можно забрать с собой? — спросил в ответ Роше, мысленно отсчитывая все двести палок, полагающиеся за эдакую дерзость. — Безусловно, — кивнул император совершенно серьезно. — Боюсь, мне некуда больше это надеть, — покачал головой Роше, решив, что раз уж начал дерзить, то отступать поздно, а там, глядишь, и очередь до анекдотов про голозадых скоя’таэлей дойдет. В конце концов, умереть в стенах Вызимского дворца за собственную смелость — это ли не мечта истинного патриота Темерии. А нюансы… пусть барды будущего, воспевая его подвиг, о них помолчат. — Я не стал бы зарекаться, — император продолжал говорить негромко и четко, и ни в его взгляде, ни в движениях Роше не заметил ни капли раздражения. Судя по всему, весь тот флер ужаса и преклонения перед протоколом исходил исключительно от Мерерида, и призван был с порога запугать любого гостя. Роше не боялся королей, а в крови одного из них даже умыл собственные руки. — Насколько я знаю, именно вас я должен благодарить за то, что Каэдвен сдался почти без борьбы, — словно прочитав его мысли, продолжал Эмгыр, — король Хенсельт был блестящим полководцем и хорошим воином. Но ему не повезло напороться на народное правосудие в вашем лице? Роше нахмурился. Это был выверенный, точный удар, равносильный прямому хуку в челюсть, будь они сейчас на поляне для кулачных боев. А в кулачных боях, пусть и словесных, Вернон Роше знал толк. — Насколько я знаю, именно вас я должен благодарить за то, что Темерия осталась обезглавленной прямо накануне вторжения Нильфгаарда, — ответил он, не позволяя ни губам, ни голосу задрожать, — король Фольтест использовал эту залу для встреч с теми, на кого не желал тратить больше четверти часа. Хорошо, что хоть какие-то традиции моей страны еще живы. На этот раз Эмгыр по-настоящему усмехнулся, и Роше подумал, что лучше бы он оставался бесстрастной статуей. В едва заметном движении его губ, бровей, в коротком резком выдохе и тонком прищуре угрозы было куда больше, чем во всех рыцарях в крылатых шлемах, заполонивших дворец, вместе взятых. — Война не обходится без смертей, — сказал император, — вам ли этого не знать. И, тем не менее, несмотря на это, вы просили об аудиенции и собирались обсуждать со мной вовсе не модные веяния или темерские традиции. Не так ли? Ничего не отвечая, Роше невольно окинул кабинет взглядом. Тяжелые синие портьеры были плотно задернуты, и, хотя до заката было еще далеко, помещение тонуло в бархатных сумерках. Свечи в высоких канделябрах выдергивали из полутьмы лишь отдельные предметы — высокий шкаф, заполненный книгами. Фольтест иногда, когда посетитель оказывался особенно неприятным, подходил к нему, брал книгу наугад и листал ее со скучающим видом. Это был верный знак посетителю переходить к делу. Резной деревянный столик у самой двери — стоявший на нем кувшин всегда был полон, и Фольтест первым делом, запираясь в этой комнате с Роше, чтобы обсудить положение вещей, махал агенту рукой — мол, наливай, не смущайся. Глубокое, отвратительно удобное кресло, в котором сам Роше всегда пытался сидеть на самом краю, держа спину, чтобы не слишком расслабляться, говоря с королем, и лишь под конец вечера откидывался на спинку и позволял себе закинуть ногу на ногу, когда совещание плавно переходило в дружескую беседу. В этой комнате он знал каждую деталь, каждый изгиб деревянных панелей, каждое пятно от воска на полу. Исключениями были большой портрет в одном углу, изображавший смурную светловолосую девочку в розовом платье, и тот, кто сидел сейчас за столом на месте короля Фольтеста. Император не мешал Роше озираться по сторонам, но и взгляда с него не сводил. Темерец чувствовал, как отпущенные ему минуты тают, но еще быстрее тает его уверенность в том, что он поступает правильно. Что не зря пришел в этот кабинет на поклон, словно не подозревал, что знакомая обстановка и память о почившем герое покачнет его убежденность. — Кто это? — Роше качнул головой в сторону портрета, и император слегка повернул голову, тоже устремив взгляд на картину. Лучше уж заняться обсуждением искусства, чем предательством собственных идеалов, раз уж на то пошло. На этот раз Роше успел заметить, как брови Эмгыра удивленно приподнялись — такого поворота важного разговора тот явно не ожидал. Много ли его посетителей задавали ему личные вопросы, не добавляя все его титулы и не наложив в бархатные бриджи со страху? — Моя дочь, — чуть помедлив, ответил император, и на этот раз улыбка не в его лице, но в тоне была более заметна, — Цирилла. И на этот раз уже Роше с трудом сдержал удивление. Это имя он слышал несколько раз — от Геральта, но допытываться, как вышло, что у ведьмака и императора завелись общие дети, было как-то не неуместно даже, а неловко. Потому темерец лишь сдержанно кивнул. — Красавица, — блеснул он своим умением вести светскую беседу, и Эмгыр усмехнулся. — Это ужасный портрет, — ответил он, и пальцы его отбили по дубовой столешнице быструю дробь, — она хотела бежать во двор драться с мальчишками, а не позировать, а придворный живописец королевы Калантэ отличался излишним стремлением к натурализму. Но другого у меня нет. Роше послышалось в его голосе мимолетное, но настоящее сожаление. Он в последние годы стал настоящим экспертом по тоске, и сейчас в выражении Эмгыра сквозила именно она. Пусть и скрытая за напряженно неподвижными пальцами и черным бархатом. Повисла неловкая тягучая пауза. Роше, не слишком искушенный в переговорах, предпочитавший действия экивокам, начал подумывать, что пора откланиваться. Проверить, так сказать, на деле, дадут ли ему покинуть королевский дворец живым без договора в кармане. Но император, уперевшись пальцами в стол, медленно поднялся. В несколько шагов приблизился к портрету и замер спиной к посетителю. Такого откровенного пренебрежения Роше совершенно не ожидал. Сейчас одного рывка хватило бы для того, чтобы подскочить к Эмгыру, ухватить его одной рукой за подбородок, другой за ухо и одним рывком сломать ему шею. Потом усадить труп в кресло и спокойно выйти из дворца. Пока стражники спохватятся, что их повелитель не прикорнул за столом, а мертв, Роше успеет уйти через один из тайных проходов в стенах дворца, а агрессор и захватчик будет устранен навсегда. Но Эмгыра это, казалось, ничуть не занимало, хотя о Роше он, кажется, знал больше, чем все его сторонники и боевые товарищи, вместе взятые. Не принимал опасность всерьез? Или провоцировал? Для того, чтобы выстрелить из арбалета из-за одной из тяжелых портьер, тонувших в полутьме, прячущемуся там охраннику императора хватит доли секунды… — Вчера я получил очередное письмо от короля Радовида, прозванного своими же людьми Свирепым, — вдруг заговорил Эмгыр, и Роше вздрогнул, отвлекшись от разглядывания темноты в углу комнаты, — в нем он подробно расписал, как именно выпустит кишки мне, моим советникам и всем, до кого дотянутся его руки. Публично и неторопливо — это цитата. Надо сказать, никаких условий, как этого избежать, он не выдвинул. Просто проинформировал меня. Или продемонстрировал художественный слог. Роше хмыкнул. С Радовидом он виделся несколько дней назад в Оксенфурте, и вполне мог представить этот художественный слог. — Вы могли бы объявить, что поддерживаете Ложу Чародеев, — нейтрально заметил он, — тогда обошлось бы сжиганием на костре. Странно, что он не пообещал доказать, что пламя, которым бы вы загорелись, было бы совсем не белым, и ни на чьих курганах бы не плясало. — Видимо, он не столь искусен в Старшей речи, как вы, — заметил Эмгыр, не оборачиваясь, лишь его плечи слегка дернулись в раздражении, — вы специализировались в охоте на отряды нелюдей до того, как началась война, если я не ошибаюсь? Усмиряли бунт в предгорьях Махакама и были награждены за это? — Дважды, — мрачно поправил Роше, и император кивнул. — Дважды, — повторил он, — а потом, как мне сообщали, укрывали в своем лагере бывшего офицера бригады Врихедд, того единственного, кто спасся после выполнения условий Цинтрийского договора. Странно. Роше пришлось прикусить щеку изнутри, чтобы никак не отреагировать на этот выпад. Они все еще кружили друг напротив друга в кулачной схватке, и Эмгыр провел быструю, сокрушительную атаку. — Я исполнял приказы, — ответил он, помолчав чуть дольше, чем собирался, — и когда отдавать их стало некому, начал действовать по собственному усмотрению. Помочь раненному — мой человеческий долг. — Человеческий долг по отношению к эльфу, — сарказм в голосе Эмгыра сочился, как гной из запущенной раны. — Ваш художественный талант по части слов ничуть не хуже, чем у Радовида, — Роше благодарил судьбу, что Эмгыр не имел глаз на затылке и не видел, как он сжал и разжал кулаки, — но словесные игры не меняют сути — я помог раненному, не являвшемуся на тот момент моим врагом. Уверен, любой из ваших рыцарей поступил бы также. — Рад, что его раны исцелились, — продолжал Эмгыр, склонив голову к плечу, словно старался получше разглядеть картину перед собой, — я слышал, что после месяца, проведенного в вашем лагере, он покинул вас и отправился в сторону Аэдирна. Роше почувствовал во рту терпкий привкус крови от прокушенной щеки. Сейчас он, как никогда с начала разговора, хотел броситься к Эмгыру, схватить его за плечи и трясти, пока тот не признается во всем, что знал о продвижениях Иорвета. Что если имперские шпионы получили приказ убить его? Что если собственные бывшие сторонники перехватили в этом деле инициативу? Что если одноглазая башка проклятой белки сейчас была поднята на пику где-нибудь у Храмовых ворот Вызимы, а он, входя в город, не обратил на нее внимания? Эмгыр стоял неподвижно, и Роше буквально чувствовал, как тот наслаждается произведенным эффектом, даже не видя его. Воздух в комнате почти ощутимо дрожал, как внезапно задрожали руки темерца. — На этот раз ваша разведка не дала такого маху, как перед битвой под Бренной, — решился Роше на контратаку, — правда, не уверен, что смотрят они теперь в нужную сторону. В лесах Велена водится много белок. То, что я выходил одну из них, никак не влияет на тактическую ситуацию в регионе. — Верно, — согласился Эмгыр, — я всего лишь хотел узнать больше о моем потенциальном союзнике, и был приятно удивлен вашим благородством. Уверен, если вы войдете в регентский совет юной королевы Анаис, это качество окажется вовсе не лишним. А еще — преданность, отвага и честность. — он наконец обернулся вполоборота и смотрел теперь на Роше, — над последним еще предстоит поработать, но такой опыт приходит вместе с опытом политическим. Роше сглотнул. Казалось, император уже все для себя решил, и теперь лишь оглашал собственные условия договора — будто темерец уже был готов его заключить. Игра была тонкой, но не слишком — немного угроз, немного похвалы, немного демонстрации отцовской любви и чертовски выгодные условия. Кто бы не повелся на такое? — Я понимаю, что от того, кто сам пришел на поклон, едва ли ожидаешь, что ветер вдруг переменится, — заговорил Роше, подбирая каждое слово, как свежую ягоду среди горсти гнилых, — но мне нужно время, чтобы принять решение. Ваши условия заманчивы, но, приняв их, я предам весь Север… — Ради одной страны, — подтвердил Эмгыр, — Темерии. В противном случае, если мои войска продолжат участвовать в партизанской войне, навязанной вами, я упущу время, и Радовид успеет нанести ответный удар. В таком случае вы, конечно, успеете насладиться зрелищем моих кишок на брусчатке площади Иерарха или цветом пламени на моем костре, но что будет потом? — Как сказал один мой друг — зло — это зло, и из двух зол выбирать не стоит, — ответил Роше, немного вскинув голову. — Я знаком с этим вашим другом, — Эмгыр бросил еще один взгляд в сторону портрета дочери, — и его философия едва ли близка тем, у кого есть родина и долг. В реальной жизни, когда отвечаешь не только за себя, слишком часто приходится делать такой выбор. Роше молчал. Не хотелось признавать правоту императора, но темерец чувствовал, что его лопатки уже коснулись земли, и теперь противнику остается лишь нанести последние, сокрушительные удары. — Я слышал, что теперь, когда основная часть чародеев покинула Новиград, Радовид избрал себе нового врага, — продолжал император, не дождавшись от Роше ответа, — нелюди, говорят, горят ничуть не хуже чародеев. Удар, почти выбивший дыхание. Передышка. Цепкие черные глаза теперь смотрели в упор. Роше понятия не имел, как глубоки были познания Эмгыра о его личных отношениях, но казалось, он видит темерца насквозь, и теперь искусно перебирает струны его души, готовясь сыграть нильфгаардский имперский гимн. — Мы прекратим партизанскую войну и вернемся в Темерию, — отчеканил он, — в обмен на договор о самоуправляемой автономии. Как и предполагалось изначально. Обо всех подробностях договора я один рассуждать не в праве. Эмгыр понимающе кивнул. — После того, как проблема Радовида будет решена, мы соберемся вместе со всеми представителями будущего регентского совета, — проговорил он, — и обговорим все условия. Мои войска покинут Темерию, как только действия на Севере будут закончены. Королева Анаис до того момента будет пользоваться полной неприкосновенностью и неусыпной охраной в доме генерала Воорхиса, а после заключения договора переберется в Вызимский дворец. Вот вам мое слово. Роше молчал, растерянный. Что полагалось делать в подобных случаях? Пожать императору руку? Исполнить новый коронный поклон? Броситься обнимать его от радости? Только вот радости Роше не испытывал. И дело теперь было вовсе не в том, что он предавал Север или Фольтеста, договорившись с его убийцей — Роше всегда знал, что думать надо в первую очередь о живых, а не о мертвых, а маленькая Анаис была жива, и помочь ей — его долг перед памятью ее отца. Но одна вещь теперь противно царапала его грудь изнутри. Но не показывать же новоиспеченному союзнику, как сильно тот задел его фразами, которым сам практически не придавал значения. — Я принимаю эти условия от имени моей королевы, — ответил Роше немного глухо, но глядя прямо в глаза Эмгыру, — вот вам мое слово. Император пересек комнату неспешно, поднял руку так, будто она была тяжелей парадного меча для возведения в рыцари. Раскрыл ладонь, и Роше сжал ее в своей. На руках императора не было мозолей от оружия, но рукопожатие его было крепким и резким. — Ваше слово дорогого стоит, — произнес он, снова заводя руки за спину, — и потому я внесу в договор еще один, негласный пункт. Он останется только между нами. Роше замер, рассеянно моргнув — вышло, должно быть, довольно жалко. Второй раз за вечер ему показалось, что император читает его мысли. — Мои шпионы следовали за тем эльфом, которого вы держали в своем лагере, — сказал император, — и впредь будут следить, чтобы он по возможности не попал под шальную стрелу или карающий меч. Если, конечно, он сам не станет нарываться слишком яростно. Роше сглотнул, не сводя взгляда с лица императора, пытаясь прочесть в нем затаившийся подвох. Эмгыр знал слишком много — или был слишком проницательным и делал блестящие выводы. Опасный враг, даже если бы сейчас Роше был вооружен до зубов и собирался его прикончить. Первым порывом было начать отнекиваться, принять независимый вид и усмехнуться — мол, стоит ли тратить драгоценные силы разведки на того, кто готов сам нарываться на неприятности? — Я уже обещал помилование Ложе Чародеев, когда война будет окончена, — произнес Эмгыр, теперь уже не скрывая сдержанной улыбки, — думаю, на фоне этого, амнистия для осужденного и вроде как казненного офицера — не такая уж сложная штука. — Да уж, у чародеек врагов найдется поболе, чем у одного беглого эльфа, — не успев сдержаться, ответил Роше, и Эмгыр коротко и тихо рассмеялся.