Снег никогда не растает

Пусть у него и взрослые глаза, более очерченное лицо и роста плюс сантиметров десять, а смотрит все так же. Ли помнит каждый его взгляд, и все они под копирку. Там какое-то мозговое месиво — испуг, презрение. Или страх. Скорее всего, удивление, что Ли до сих пор живой и стоит перед ним. Смотреть на взрослого Рыжего с сигаретой в зубах — как пялиться во внезапно очистившуюся от мусора реку. Не бояться, что чудовище вот-вот затащит на дно. — Не стремно, — хмыкает Ли, — что еда потом куревом вонять будет? Рыжий — взрослый и высокий — дергается. Смотрит прямо. Взглядом своим как обычно стеклянным, копирочным. Ли клонит голову вбок и пытается вчитаться, понять, что в корне изменилось. Наверное, страха все же нет. Есть — как там ее психологи зовут — детская травма, афганские флэшбеки, триггеры в сознании. Ли зовет память о Рыжем липкими воспоминаниями. Они не отпускают даже спустя десять лет после их последней встречи и удерживают его внутренности вместе. — Что ты, — хрипит тот, — здесь делаешь? Это тоже одно из липких. Вопрос этот точно такой же, как и десять лет назад, каждый раз. А голос у него не поменялся, может, сломался и прокурился совсем немного. Ли коротко ухмыляется. — Решил в город вернуться ненадолго. Повидаться. — Повидаться? — ежится. Морщится. Спустя десять лет пропасть-рана между ними не зажила и не затянулась. — Нельзя, что ли? — тянет Ли и всматривается в лицо. Задний двор ресторана тусклый, но они под фонарем. Вечер прохладный и зыбкий, но рядом с вентиляцией тепло. Рыжий наверняка все десять лет пытался его забыть, но Ли никогда ему этого не позволит. Он помнит эту мысль еще с пятнадцати лет: пусть кусается и ненавидит, зато помнит. — Я гляжу, — говорит Ли, — ты запал на сережки. Рыжий дергается и ведет головой, ломает брови, а еще три новых прокола в ушах — два на левом и один на правом — отсвечивают блестящим. И ежик волос поменялся. Исчез вовсе. Теперь волосы длиннее и зачесаны назад. Рыжему идет. Ему все в мире идет, даже ненависть к нему на сетчатке. — Зачем ты пришел? — выдыхает Рыжий и стряхивает пепел с сигареты в мусорку. Ли просто пришел напомнить о себе. Показать, что прошлое — это, наверное, нормально. И что от него не убежать, так что можно не тратить энергию. Спустя десять лет он не станет его трогать, зажимать здесь, в подворотне за рестораном, где Рыжий работает шефом, портить. Просто пришел посмотреть, как в музей экспонатов из липких воспоминаний. По липким следам. — Может быть, я скучал, — жмет плечами. А Рыжий в ответ косится, дергает бровью. — Не пизди. Есть в липких воспоминаниях и красивые. Лицо Рыжего, которого он к стенке прижимает, красивое. Взгляды косые в его сторону в канцелярской вони школьных коридоров красивые. И их последнее столкновение глазами после выпускного красивое. Приятные, пусть и мусорные, воспоминания. Десять лет, а в его голове все еще катят хлопья снега. — Хорошо устроился, — Ли кивает головой в сторону ресторана. — Исполнилась твоя маленькая мечта, да? Рыжий оглядывает его с ног до головы косым, как стрела не в цель, взглядом и щурится. Все равно попадает прямо в яблочко. — Ага, — бросает. — Ты же в курсе, что я нихрена не рад тебя видеть? Ли кивает. Он в курсе. Он знает, как тщательно Рыжий за собой следы заметал, чтобы его никогда не нашли. Он знает, как, наверное, круто все-таки откопать среди грязи это спокойствие — в чужих черных глазах, волосах и мерзких акульих ухмылках. Как это удивительно прекрасно — исполнить свою мечту, работать там, где хочешь, жить. Как круто это, как это до глупости счастливо — забыть его, как страшный сон. Ли знает. И хочет, чтобы Рыжий его навсегда запомнил. — Не волнуйся, — скалится. — Я ничего тебе не сделаю, рыжуля. Просто повидаться. Давно же не виделись, да? Смотрит на сигарету в руках Рыжего, скуренную наполовину, и знает, что, как только та догорит до фильтра, все закончится. Они разбегутся: Рыжий в ресторан заканчивать смену, а Ли — прочь по липким своим следам. Он в курсе. Знает наизусть. Говорит: — Рад, что ты меня помнишь. Красивое месиво из клочков прошлой жизни в глазах Рыжего. Чистое и честное презрение, титанически сильные попытки забыть его навсегда. Приятно жжется под ребрами. Впечатывает в асфальт и насыщает холодом на еще пару веков вперед. Снег там, внутри, немного оттаивает, пока сигарета не догорает до фильтра. Потом снова пойдет с ураганной силой, будет валить и валить, застилать все вокруг и морозить органы. А сейчас он смотрит на Рыжего — выше сантиметров на десять, лицо взрослое, черты более очерченные. А глаза такие же. Разбитое в осколки зеркало грязной души, в которую Ли давным-давно не верит. — Тебя, — холодно выдыхает Рыжий, — невозможно забыть. Ли кивает. Он в курсе, он знает. Единственный страх — быть забытым. И, пусть бежать по следам и стирать в кровь ноги больно, он рад, что пришел. Напомнил о себе, оттаял и вернулся обратно замерзать. Спустя десять лет между ними пропасть в три века вниз. Зато его помнят. Зато у него есть силы напоминать о себе. Рыжий докуривает сигарету, тушит ее о мусорку и осторожно заглядывает ему в глаза. Красивое воспоминание — их последнее столкновение взглядами. Тогда, дикий и боящийся его больше смерти, и сейчас, взрослый и со стеклом пуленепробиваемым в глазах. Счастливый, наверное. Наверное, там, где он заслуживает быть. Ли видит это сейчас там, за янтарем. Они смотрят друг другу в глаза, совсем как в последний раз. Десять лет назад Рыжий одним взглядом раздробленным говорит ему: прощай, уебок. Сейчас у него бетонная стена вместо радужки, и он кивает: — Бывай, — и слишком резко заходит обратно в дверь черного хода выкупленного и восстановленного отцовского ресторана. Ли усмехается и позволяет себе еще три секунды постоять здесь, рядом с теплом вентиляции. Слышит, как гремит отдаленно небо, до взрыва грозы — три минуты. А у него три века подряд внутри идет снег. Зато он знает. Он в курсе. Он спокоен. Рыжий его помнит. И у них одни и те же липкие воспоминания на двоих.