Сехмет

Несколько лет назад Арним и не подумал бы, что испытает такое облегчение от возвращения грозного герра Шмидта, арийского полубога, явившегося ему в ореоле стали и огня, чтобы предложить Золе нехитрый выбор между работой на себя и знакомством с загробным миром на практике. Если он был, конечно, этот загробный мир. Но, как известно, человек привыкает ко всему, и к обществу себе подобных, пожалуй, быстрее всего. Возможно ли отследить тот момент, когда сдержанный интерес к исследованиям Иоганна и с трудом скрываемый страх переплавились в привязанность и готовность довериться в алхимическом тигле совместной работы? Трудно было бы даже поверить в такое, но вот он, Арним, то и дело выпадавший из темпа работы, потому что ему не к кому обратиться или не у кого что-то спросить. Или, скажем, незачем лишний раз вставать и готовить кофе, потому что Шмидт увлёкся одним из своих излюбленных исторических анекдотов и едва ли решится прервать его ради чего-то меньшего, чем явление валькирий, готовых проводить его в Вальгаллу при жизни. Зола не знал, называть это привычкой или привязанностью, и не хотел задумываться о подобном. Вместе с Иоганном вернулись новости, не имевшие отношения к войне — хотя, если честно, сейчас все газеты сводили любую тему к войне так или иначе. Арним как раз листал их, когда одетый в лабораторный халат Шмидт вернулся. Маска значительно сократила количество выражений лица учёного, но в его глазах горел прекрасно знакомый Золе торжествующий огонёк. — Как вы думаете, что это? — уточнил он, показывая небольшой предмет, ярко блещущий в свете ламп. — Кольцо, — предположил Арним, подслеповато вглядываясь в предложенную Иоганном загадку, — и... оно явно имеет историческую и мистическую ценность, если ваши вкусы остались прежними. — Кольцо, — подтвердил Шмидт, довольно усмехаясь, — и отнюдь не простое, как вы верно заметили. Рём недавно прибыл из Южной Африки, и в Берлине можно отыскать совершенно фантастические вещи, которые отдают практически за бесценок, измеряя их стоимость в золоте, — снисходительно, с презрительной жалостью к несведущим добавил он, — а это, меж тем, золотое египетское кольцо времён... я бы предположил, что Нового Царства, с восхитительным эмалевым изображением лотоса. Красный и синий цветки, символы огня и воды, хаоса тьмы и божественного света... — по мере того, как Иоганн рассказывал, его лицо всё сильнее озарялось каким-то нездешним восторгом, невольно, как лихорадка сырого воздуха сумрачных пирамид, пронизывавшим и Золу. — Восхитительная вещь, — заметил Арним негромко и искренне. — Что ж, тем лучше, что я хочу подарить её вам в знак нашей дружбы, — сказал Шмидт тоном вроде бы и дружеским, однако не терпящим возражений, и сам вложил кольцо в руку Золя, не дожидаясь, пока учёный возьмёт подарок. Несмотря на то, что с некоторых пор Иоганн практически неизменно носил перчатки, похожее кольцо на руке мужчины Арним узнал достаточно скоро. Схожее по узору и рисунку, но неуловимо отличное, оно не могло не наводить Золу на противоречивые мысли. Очередные мистические символы, знак искренней привязанности или что-то гораздо более странное и страшное, то невообразимое, что пряталось в дальних, тёмных углах сознания его гениального коллеги, куда Арним боялся заглядывать? Зола почти не чувствовал себя виноватым, незаметно заимствуя книгу Шмидта о Египте, но то, что учёный нашёл о кольцах, запутало его ещё больше: как оказалось, вполне христианская традиция имела куда более древние корни, чем он мог полагать. Якобы очевидный ответ не мог не казаться ему диким. А впрочем... впрочем, не менее упрямо приходил на ум недавний разговор с Иоганном, едва ли не такой же необычный, как то, что случилось сегодня. Вечно устремлённый в своё неизбежно блестящее будущее, Шмидт не любил говорить о прошлом, и вопрос о семье застал Арнима врасплох. — Вы скучаете по ним, доктор Зола? — спросил учёный вдруг, внимательно изучая лежащую на лабораторном столе фотографию — одну из немногих вещей, которая не затерялась где-то со времён отъезда Арнима из Швейцарии. — Моя верность нашему делу не подлежит сомнению... — мгновенно, стараясь спрятать предательский страх, выпалил Арним, но Шмидт прервал его, покачав головой. — Я не сомневаюсь, что вы верны нашему делу, но я спросил вас не об этом, — холодно ответил Иоганн, пронзительными ледяными глазами просвечивая Золу не хуже голубоватой хирургической лампы. Арним поразился тому, как быстро пришёл к нему горький ответ, а котором он и подумать не мог бы не так давно: "Сложно скучать по тем, к кому точно не сможешь вернуться. Всё... слишком изменилось." Мысленно повторив свою фразу, он будто бы снова перекатывал на языке скользкие стеклянные шарики слов, пробуя их на вкус. Горечь никуда не ушла, но показалась ему горечью лекарства, за которой непременно должно было последовать облегчение. Зола констатировал факт, не понимая или не желая думать, когда была пройдена точка невозврата, что именно сделало это фактом. Его перспективы, возможность применить на практике разработки, которые едва ли увидели бы свет без Шмидта? Да, безусловно. Безумные идеи, с каждым днём все яснее собиравшиеся в общую картину, не давая понять, обезумел он в щупальцах ГИДРы или только сейчас начинает прозревать? Верно, и это тоже, но не только. Было и ещё одно воспоминание, куда более давнее, яркое и вместе с тем полупризрачное, полустёртое почти животным страхом. Он был прав, когда бросил в лицо Эрскину, что Шмидт не забудет упрямства учёного и того, что случилось с его собственным лицом, а значит, и смерть Авраама стала лишь вопросом времени. Правда, не надо было обладать даром провидца для того, чтобы предсказать это. Куда сильнее, чем за невольного коллегу, Арним боялся за себя. Он прекрасно знал, с какой лёгкостью Шмидт убивает людей, и угрюмая свирепость, овладевшая главой ГИДРы, когда тот понял, что прежнего лица ему не восстановить, уже стоила жизни тому, кто заикнулся о невозможности дальнейшего лечения. Оставшийся в живых врач ходил как по струнке, а гибель ещё двух гонцов, принесших дурные вести, убедила остальных прилагать все усилия для того, чтобы держаться от Шмидта подальше. Зола разделял это мудрое мнение, с содроганием думая о том, что Иоганн и впрямь мог окончательно превратиться в чудовище. "Окончательно?" — переспросил Арним себя тогда. Разве хитрости и безжалостности учёного в сочетании с редким умом не хватало, чтобы объявить его монстром? Даже то иррациональное притяжение, что Зола испытывал к Шмидту, было тесно связано с ужасом перед ним... перед тем, как он может использовать эту слабость. Тогда опасность таила даже прошлая благосклонность: принадлежность Арнима к ближнему кругу Иоганна не давала ему избегать общества главы ГИДРы долго. Это могло вылиться лишь в новые подозрения, чего Зола допустить не мог. И поэтому однажды он решил прийти к Шмидту, не дожидаясь, пока его вызовут, прихватив для храбрости бутылку любимого вина Иоганна. — Здравствуйте. Я понимаю, что последние дни были довольно мрачными... — начал Арним осторожно. — И что же омрачило их? — спросил Шмидт ядовито и медленно, не вставая с кресла. — Неужто мой изменившийся внешний вид, соответствием которого канонам арийской красоты вы когда-то так открыто восхищались? Даже несмотря на то, что мы оба знали, что это было не совсем правдой? Кинжальная острота каждого слова вызывала у Золы всё больше желания закончить этот разговор, и всё же он неловко поставил бутылку на стол, выигрывая этим нехитрым действием хотя бы немного времени для того, чтобы собраться с мыслями. — Истинная красота, — сказал Арним, прекрасно понимая, что отступать ему некуда, — это красота внутренней силы, несгибаемого духа и блестящего ума, того, что создаёт подлинного сверхчеловека. То, что на пути к могуществу вас не остановили мучения и лишения, то, что вы не готовы соглашаться на меньшее или останавливаться, это то, что меня искренне в вас восхищает, — говорил он, с каждой новой фразой чувствуя, как ярость во взгляде Иоганна сменялась подозрительностью. Той, с которой могло справиться красное вино. И сперва его и впрямь хватало, особенно потому, что Зола скорее с улыбкой наливал Шмидту, чем всерьёз пил сам. Но чем глубже становилась ночь, тем сложнее Арниму было контролировать себя и читать другого. Тогда-то Иоганн и заметил двусмысленно, мол, жаль, что настоящая преданность редка. — И всё же, — ответил Арним, склоняясь к нему, — если она существует, то заслуживает вознаграждения. Зола не так представлял себе поцелуй Иоганна, он вообще старался не представлять невообразимого, пока чистые, белые зубы Шмидта не вгрызлись в нижнюю губу Арнима, пока язык Шмидта не слизнул проступившую кровь, размыкая губы Золы. Мир потерял чёткие очертания и учёному не хотелось возвращаться к беспощадной ясности того, что происходящее невозможно. Что оно далеко не так реально, как брезгливость в глазах протрезвевшего Иоганна, которому он так ошарашенно, податливо и горячно ответил, как лагерь или бесконечный шантаж сверхчеловека, у которого больше нет причин его уважать. Они долго молчали об этом после, и Арним искренне надеялся, что вино его спасло. В конце концов, отношение Шмидта к нему не изменилось в худшую сторону, и этого Золе вполне хватало. И всё же с того отчаянного вечера что-то начало меняться, сперва неуловимо, а затем всё более отчётливо. Арним всё чаще узнавал во взгляде Иоганна злое веселье того вечера, и давно ожидал чего-то... чего-то одновременно более конкретного и зловещего, чем кольцо, заключил про себя Золя, захлопывая книгу. Неопределённость мучала его не менее сильно, чем разросшаяся, опасная для него самого привязанность, ядовитый куст, выросший на почве надежды. — Чем вас вдруг заинтересовала моя книга? — раздражённо спросил Шмидт, и Арним практически подскочил на стуле, сильнее сжимая в руках энциклопедию, взятую без разрешения хозяина. Нелепое решение, если подумать. Ложь скатывается с языка сама, и Золе даже не приходится толком думать над ней: "Я хотел больше узнать о символике лотосов в Древнем Египте, не тревожа вас после поездки, герр Шмидт". Иоганн хмыкает, но принимает это объяснение. — Вам стоило бы знать, что вы всегда можете спросить меня о чём-то подобном, — произносит он вполне благосклонно, а затем неожиданно склоняется к Арниму, пока ещё безболезненно, но крепко сжимая его плечо, — а так же догадаться, что я, как и многие люди, терпеть не могу, когда мои вещи вдруг исчезают. Он протягивает ладонь, и Зола мгновенно передаёт ему книгу. Хватка мгновенно ослабевает. Шмидт оглаживает задумчиво кожаный переплёт книги, внимательно глядя на Арнима. — И много ли вы узнали о символике лотоса? Зола виновато улыбается. — Боюсь, я зачитался и не успел добраться до того, что меня интересовало. Иоганн внимательно смотрит на учёного. — Лотосы — если, вас, конечно, интересовало именно это, — иронично замечает он, — и впрямь имеют множество символических значений, кроме уже упомянутых мной. Солнце как источник света, жизни и воскресения, рождение или обрядовое перерождение, будь то мир, воссозданный из хаоса, или душа, обретшая новое тело. Многогранный символ, — кивает сам себе Шмидт, — и двойственный. Жизнь и смерть, идущие под руку. И очень вам подходящий, особенно учитывая, что творение и огонь интеллекта тоже воплощаются в лотосе. — И вам этот символ, значит, тоже подходит? — уточняет Арним с дерзостью, удивляющей его самого. — Да, — отвечает Иоганн обезоруживающе легко, как будто и сам ждал этого вопроса, — как и вы. Он склоняется к Золе снова, на этот раз без угрозы, и вновь заставляет его застыть — на этот раз скорее в неверии, чем в страхе. Шмидт властен, но не груб, но Арним не стал бы сопротивляться ему, даже если бы сумел. Иоганн отстраняется нескоро, и его взгляд весел. — Это достаточно исчерпывающий ответ? — уточняет он спокойно. — Да, — выдыхает шокированно Зола, безуспешно пытаясь оставаться собранным, — безусловно, да. — Тогда, пожалуй, мы можем вернуться к работе, — Шмидт откладывает книгу на полку, которую обыкновенно занимают медицинские и технические справочники вместе с журналами наблюдений, а затем, как ни в чём не бывало направляется к лабораторному столу. Арним же устало прикрывает глаза, в темноте закрытых век пытаясь хоть немного осознать безумие произошедшего только что, всю значимость того, что случилось. Удача это или предвестник падения, случайность или неведомая ему судьба? Что ж, думает он, поднимаясь со стула, одно он знает точно — герр Шмидт не любит ждать. И сейчас Зола ему нужен.