Разговор

Иллуми пребывал в тревожном предвкушении и ни о чём не жалел. Он наблюдал за Хисокой последние несколько часов и точно знал, что ждёт их дальше. Хисока был так обходителен, так остроумен, почти даже уступчив. Он был просто милашкой весь вечер, и это значило только то, что, когда они доберутся до номера, настроение Хисоки сменится, как меняются местами день и ночь: стремительно и радикально. Так всегда работало у Хисоки, он просто не мог долго следовать одной модели, ему необходимо было разнообразие, и, если он очарователен в жизни, то будет жесток в сексе; если же он разрезает кому-то горло картой из-за одного лишь неверного взгляда, если его слова пронзают всех в ближайшем радиусе, как настоящие удары, если в голове из-за Хисоки стучится мысль «как же он раздражает!» — то он будет самым мягким партнёром в этот вечер. Пальцы будут нежными, пока будут снимать одежду, губы мягко пробегут по плечу и спине, голос будет сладко-мурчащим, Хисока будет внимателен к тебе больше, чем к себе самому. Такая странность — Иллуми привык. Не самое странное, что происходило с Хисокой. Всё было очевидно с того момента, как они встретились. Губы Хисоки сложились в мягкую дугу и выглядели сладко-приторно, хотелось сначала облизать их, а потом высосать из них весь сироп, весь до самой крови, а после выпить и её. Чтобы губы у Хисоки стали белыми и неэластичными, чтобы они не были такими манящими. «Как приятно встретить тебя сегодня…» — проговорил Хисока, и тогда Иллуми позволил себе грубую усмешку. Он подумал про себя: «Посмотрим, что ты скажешь через пару часов, когда мы будем в кровати…» С течением вечера Хисока становился всё более обходительным, ловко подстраиваясь под настроение Иллуми и показывая ему ровно те черты, что казались ему наиболее привлекательными. Не секрет, что Хисока умел пользоваться своим очарованием: он сластил их время вместе, чтобы после горечь и острота не были излишни, не были обескураживающими. Иллуми не то, чтобы любил, но принимал это в Хисоке. Было по-своему приятно наблюдать Хисоку, лавирующего между тем, что Иллуми любил больше всего, и тем лучше было знать, что это скоро закончится, и под этой неоспоримо прекрасной маской Хисока покажет себя самого — себя с другой стороны, себя таким, каким ему хочется себя видеть. То, что Иллуми не просчитал, — желание Хисоки сменить позиции. Странно. Они пробовали это полтора раза раньше, и не сказать, что не успешно, но это определённо был не лучший расклад, не их любимый расклад. Иллуми в доминирующей позиции не мог ничего сделать с собой, своими инстинктами и импульсами, со своей жаждой подчинения, так что он не просто был жёстким, он был жесток. Он не заботился о своём партнёре (Хисоке, кто бы ещё встал на его место по доброй воле). Доминирование давалось Иллуми легко, и в этом была проблема: он был слишком хорош в этом, чтобы оно работало в сексе. Иллуми удивился, он даже не стал скрывать оттенки этой эмоции на своём лице, а Хисока продолжал быть мягким и податливым. Он выглядел почти даже нежным. Он говорил без слов, он говорил это каждым изгибом своего тела: «я хочу, чтобы ты сломал меня этой ночью. Будь безжалостен. Ничего от меня не оставь». Иллуми не хотел загадывать, но всё равно предположил, что-то гложет Хисоку, ему хочется сбежать от чего-то в своей голове и своём сердце, ему хочется забыться. Что ж, Иллуми почтёт за честь помочь ему с этим. Он сможет подождать и насладиться ласкающими руками Хисоки в следующий раз. Он сможет отложить это наслаждение — всё же Хисока всегда безупречно выполнял свою часть и, мягкий или жёсткий, удовлетворял каждую частичку Иллуми, жаждущую контакта. В номере было темно и тихо. Высокий этаж не давал слышать шум улицы, за стеной никого не было — премиальный номер, всё серьёзно. На столике бутылка шампанского в ведёрке со льдом, плотные шторы едва разведены, впуская щель тусклого света, в уборной горят свечи по периметру большой ванной. Всё роскошно, Иллуми это по вкусу, Иллуми это знакомо. Он скидывает пиджак и разминает шею. Хисока смотрит на его силуэт с вожделением, его аура крупно дрожит вокруг него. Всё так очевидно, взгляд Хисоки скользит по Иллуми так выразительно, словно подсвеченный, кажется даже, Иллуми может прочитать мысли Хисоки без особого труда. Кожа под лёгкой, светлой тканью рубашки, безупречный силуэт, который хочется повторить касанием, губами, языком. Иллуми смотрит на Хисоку сверху вниз, и Хисока дрожит всем телом, на его лице играет нервное предвкушение, Иллуми это забавит. Он и сам чувствовал такое в начале вечера. Сейчас он уверен и твёрд, никакая сила в мире не могла бы встать на его пути в этот момент, ничто не смогло бы остановить его на пути к телу Хисоки и его воле. — Раздевайся, — он говорит. Хисока сглатывает и кивает. — Не смотри на меня, — добавляет Иллуми просто для пикантности. Очевидно, что Хисоке сложно с этим, он так любит смотреть на то, чего ему хочется — если ещё не обладает, то хоть смакует взглядом. Он быстро стягивает рубашку, туфли, носки, брюки, на секунду он задумывается о нижнем белье, затем стягивает и его. Он смотрит в пол, ожидая, и это заводит Иллуми так сильно, он не смог бы выразить. Он позволяет своей ауре просочиться сквозь туго сжатые поры, всего на мгновение, он хочет, чтобы Хисока знал, как сильно Иллуми нравится то, что он видит. — На колени, — приказывает Иллуми, и Хисока выполняет. Иллуми слышит, как Хисока улыбается, это сладкий звук выдоха, ускользнувший из губ. Хисока всё ещё смотрит в пол, он хорошо знает правила: пока Иллуми не проговаривает, что запрет снят, он работает, и за невыполнение, конечно, полагается наказание. Очевидно, Хисока пока не хочет и не ждёт наказаний, он послушен, как никогда. Он говорит: — Ах, Иллуми, если бы я сопротивлялся тебе, ты думаешь, ты смог бы меня подчинить? Иллуми кладёт руку Хисоке на макушку, оглаживает, скользит пальцами за ухо, под челюсть. Он почёсывает Хисоке под подбородком, как если бы он был огромным благородным хищником, склонившимся только перед руками Иллуми (недалеко от истины). — Меня почти оскорбляет твоё сомнение. Я уверен, что да. Тогда Хисока вскидывает голову и бросает взгляд точно в глаза Иллуми. Иллуми даже не задумывается, его тело действует само по себе, и Хисока получает удар. Его голову откидывает вниз и в сторону, он смеётся: — Ты так уверен в себе… Но я спрашивал не об этом. Он пытается поднять голову снова, но Иллуми прижимает её сразу к полу, он прижимает всё тело Хисоки, он давит коленом меж лопаток Хисоки, держит его затылок; на шее, несомненно, останутся следы от пальцев — никого это не волнует. Внизу пахнет средством для чистки ковров и машинным запахом пылесоса, мелкие жёсткие ворсинки коврового покрытия вдавливаются в кожу едва ли болезненно, в этом что-то есть. Хисока смеётся, а Иллуми ослабляет хватку на шее, снова оглаживает линию челюсти. — Я говорю не о себе. Ты сопротивлялся мне с самого начала, это так явно читалось в твоей ауре, и сейчас посмотри, где мы… Хисока замирает на мгновение, он обдумывает слова. Он заинтригован. Всё его тело наэлектризовано, его аура ещё сияет вокруг его тела, как дребезжащий и точный индикатор. Иллуми говорит правду, ему нет нужды врать. Хисока знает это. Хисока знает, что его ложь также будет неэффективна. Иллуми полагает, затем и нужна была смена ролей: чтобы поговорить. Честный разговор без обмана — роскошь, уникальный случай, нужно столько условий, и оправдание, чтобы после сказать, что правда была ложью, это просто секс, не стоит принимать всё всерьёз… Иллуми знает эту схему так хорошо, что ему почти противно. Кажется нелепым, что простой разговор — это трудная задача для них обоих, таких сильных, вообще-то, людей, что им нужно ухищряться и придумывать дополнительные стратегии. — Скажи мне что-нибудь ужасное, — говорит Хисока прямо. Иллуми склоняется к затылку Хисоки, переносит руку мягким жестом с шеи на поясницу, он целует Хисоку в висок и говорит самым простым, самым тупо-честным тоном, на который способен: — Я люблю тебя. — Иллуми оставляет лёгкий поцелуй и уху, и всё тело Хисоки дрожит, словно получило болезненный удар, в его ауре чувствуется даже страх, Иллуми это заводит. Это так правильно и так неправильно, это так знакомо, это завораживает — видеть в Хисоке отражение себя самого, чувствовать Хисоку, как себя самого. «Ещё!» — просит Хисока без слов, Иллуми опьянён тем, как хорошо читает Хисоку, каждый его жест, как на ладони, каждая его мысль словно проносится в голове Иллуми. — Ты любишь меня. Это признание даётся Хисоке слишком болезненно. Его почти скручивает, и Иллуми находит это очаровательным. Он толкает Хисоку на спину и садится сверху, он на грудной клетке Хисоки, он чувствует все сокращения дыхания отчётливо, он видит лицо Хисоки, растерянное и отчаянное, и полное мазохистского удовольствия. Он ещё не смотрит на Иллуми. Теперь испытание — встретиться взглядом. — Смотри на меня, — Иллуми приказывает. Хисока бегает взглядом от одного конца комнаты до другого. Он не хочет выполнять приказ, как это захватывает! Иллуми сжимает Хисоке горло, ласкает его член другой рукой. Хисока с трудом вбирает воздух, его губы сухие, открытые, они могли бы просить поцелуя или пощады, но Хисока никогда не просит; его руки лежат на полу, словно неживые. Иллуми позволяет уголку рта поползти вверх, когда повторяет: — Посмотри на меня. — Хисока прикрывает глаза и вдыхает глубже. Он открывает глаза на выдохе, и его лицо отражает смущение, которое он, безусловно, сейчас чувствует. — Вот так. Да, ты любишь меня. Лицо Хисоки искажается, это почти сладко приятно, ведь Иллуми знает, что владеет особым оружием: мало кто смог бы оставить Хисоке ранения, следы, шрамы, серьёзные увечья (это может не только Иллуми), но кто смог бы заставить его лицо так исказиться одними лишь словами… Обычно это Хисока искусно использует слово, всё обращает в шутку, всё ему ни по чём. Тело Хисоки честно реагирует на касания: ему нравится происходящее, при том, как тяжело ему дышать от собственного напряжения, и член пульсирует в хватке Иллуми, бёдра Хисоки двигаются, пытаясь разогнать контакт. Бесполезно: Иллуми сжимает член сильнее, и всё становится лишь болезненным для Хисоки, ему приходится остановиться. Ему приходится сдаться, ему приходится положиться на Иллуми, и это чуть лучше, чем положиться на удачу. Тогда Иллуми снова гладит его рукой, мягко обводит форму, ласкает его пальцами и ладонью, и не может перестать смотреть на лицо, выражающее сразу столько эмоций, приятных взгляду. — Ты как праздничный торт, — говорит Иллуми с тёмной улыбкой. Нежность сливается с кровожадностью в его голосе, и оба они, он и Хисока, понимают, что это столько же комплимент, сколько предупреждение. Иллуми любит десерты и ничего никогда не празднует, он и сам не уверен, хочет ли он погладить Хисоку или ударить — позаботиться или съесть. Так завораживает. — С ягодной пропиткой и уймой взбитых сливок снаружи. Такие розочки из сливок, кружочки из сливок, кружева из сливок… Иллуми гладит член Хисоки в такт словам, не становясь быстрее, но становясь настойчивее. Грудь Хисоки вздымается и опадает под бёдрами Иллуми, это заставляет член Иллуми тоже сильно пульсировать под бельём и брюками. Иллуми чувствует себя так тесно в одежде, в условностях, которых они с Хисокой придерживаются. Он смотрит на лицо Хисоки, полное наслаждения, оно выглядит почти опьянённым, таким откровенным. Иллуми хочет поцеловать Хисоку больше всего на свете, но это выходит за рамки их условностей. Вместо этого Иллуми ведёт пальцем по улыбке Хисоки, гладит высунувшийся кончик языка, идёт навстречу его движениям и погружает пальцы Хисоке в рот. Это, конечно, ошибка. Хисока знает, как хорошо работать ртом, кажется, что это его уникальный природный талант — использовать рот в свою пользу. Будь это шутка, улыбка или минет — Хисоке нет равных. Его глаза закатываются, его тело дрожит, его рот такой горячий, такой влажный, язык так приятно касается пальцев, так заманчиво втягивает их глубже, ещё глубже. Кажется, что Хисока тоже хочет съесть Иллуми, съесть и насладиться, даже учитывая тот факт, что Иллуми, конечно, не десерт, а скорее острая лакрица: чёрный вид, кислая оболочка, жгучий чили внутри. Так приятно, что Хисока находит это привлекательным, так приятно, что он такой больной ублюдок. Иллуми синхронизирует движения своих рук. Он теряет всякую мягкость. Он толкает пальцы в рот Хисоке и сжимает его член у основания, а потом снова скользит к головке, резко вниз, мягко вверх. На секунду он прикрывает глаза, чтобы насладиться не видом, а чувством — он знает, что Хисока на пределе, скоро придётся прерваться. Иллуми хочет почувствовать всё: замершую на вдохе грудную клетку, пик напряжения тела и полностью ослабленную ауру со сладким, почти приторным оттенком, словить голос Хисоки, его промелькнувшую в удовольствии мысль, подтверждающую то, что Иллуми говорил раньше. Иллуми хочет услышать в своей голове «как же хорошо!» и быть уверенным, что это не только его мысль. Хисока приходит в себя через несколько секунд. Он ещё лежит под Иллуми, но всё в нём меняется, словно Луна повернулась другим боком. Его тело болезненно расслабленно, болезненно спокойно, его мысли хаотичны, его язык снова остёр, и нрав — о, его нрав восхитительно ужасен. Он улыбается самой поддельной из своих улыбок, он смотрит украдкой Иллуми в лицо, он говорит притворно разочарованным голосом: — Только и всего? Только твои руки, Иллу? Я рассчитывал на большее… Тогда Иллуми набирает побольше воздуха и кивает. Он поднимается на ноги, чувствуя себя нелепо с не обнажённым, но болезненно очевидным возбуждением, с которым он уже ничего не собирается делать сегодня. Он смотрит на Хисоку сверху вниз, но не чувствует никакого превосходства, они на равных больше, чем когда-либо. — Тогда постарайся лучше. Большее нужно заслужить. Это правда лишь отчасти, но Хисока знает это даже лучше Иллуми. Иллуми допускает. Он уже не чувствует Хисоку так хорошо, но он знает Хисоку, он может предположить, что там у Хисоки в голове, и оказаться правым. Хисока поднимается на ноги и фривольно целует Иллуми в плечо, а потом идёт в ванную. Он нажимает какие-то кнопки, набирает ванную и скрывается в этом рассеянном свете свечей и шуме воды. Он хочет побыть один. Это понятно Иллуми, и всё равно болезненно. Иллуми вскрывает шампанское, наливает себе бокал, отодвигает тяжёлую штору. Он смотрит на своё отражение в стекле и почти размытый тёмный город. Иллуми расстёгивает брюки и приспускает бельё. Он пытается отвлечься хоть на мгновение от того факта, что Хисока в соседней комнате, такой желанный, такой недоступный, но бесполезно. Его праздничный торт прямо здесь, а Иллуми не может получить его по какой-то нелепо глупой причине. Он выпивает весь бокал залпом и откидывает его на кровать. Иллуми представляет себе, как твёрдое, горячее, пластичное тело Хисоки расслабляется в воде, как его мышцы теряют тонус и усталость, как глаза Хисоки прикрыты, губы расслаблены, лицо ничего не выражает. Этот нейтральный Хисока безо всякой окраски кажется Иллуми чертовски привлекательным, потому что Иллуми никогда не видел его таким. Иллуми требуется всего минута, чтобы словить пик своего напряжения и освободиться от него. Он делает пару глубоких вдохов и выдохов, скидывает с себя всю одежду и наливает второй бокал шампанского. Пока Хисока не хочет снова выйти на контакт, Иллуми решает насладиться удобствами номера, проверить рабочую почту, провести пару коротких исследований по следующему делу. Он лежит на огромной мягкой кровати с бокалом в руке, совершенно голый, и позволяет себе забыть о торте с кучей взбитых сливок, так желанном им, только потому, что знает: Хисока вернётся, когда устанет быть один. Тоже известная цикличность Хисоки: не сейчас, так через неделю, не через неделю, так через месяц — Хисока вернётся. Чувства Хисоки не ложь, и это значит, что сталкиваться с ними тяжело, Иллуми может это понять. Иллуми готов подождать, потому что знает, что Хисока хочет быть с Иллуми, он хочет этого так сильно, что не может это принять. Иллуми прощает Хисоке всё в надежде, что однажды они всё же встретятся, и их контакт будет открыт, честен и прочен. Им будет хорошо вместе. Это будет естественно. Иллуми не думает о том, сколько это должно занять времени, и какие стены в собственной голове придётся разрушить, когда придёт время: он так сильно хочет Хисоку, он хочет не подчинить Хисоку, а чтобы тот сам выбрал его. Иллуми готов даже пожертвовать чем-нибудь ради этого выбора, но Хисоке пока не стоит об этом знать.