Временной ноумен для Тома Реддла

      Гарри Поттер забавный. «Типичный гриффиндорец» — вскользь думает Реддл, с трудом заставляя себя отвернуться и перестать, наконец, буравить взглядом взъерошенную темную макушку. Яркий, светлый, точно солнечный зайчик и неуловимо легкий, быстрый. Загадочный, необычный и в то же время самый что ни на есть заурядный. И до ужаса притягательный.       Никто не знает, откуда он вообще взялся; кажется, даже не все профессора это понимают. Просто в один момент появился словно из ниоткуда и каким-то образом просидев со Шляпой на голове добрых семь минут сорок восемь секунд, — не то, чтобы Том считал, и нет, конечно, нет, его ни чуть не заинтересовал странный юноша, что после шести лет проведенных не то в некой элитной частной школе, не то на домашнем обучении, Реддл не разобрался толком; вдруг решил поступить в Хогвартс сразу на седьмой курс, — был все-таки распределен в Гриффиндор.       К величайшей радости профессора трансфигурации - Альбуса Дамблдора и печальным вздохам Горация Слизнорта, сетовавшего на то, что очередной Поттер вновь ускользает от него. И если насчёт второго слизеринцу все было кристально ясно, то поведение первого объяснению решительно не поддавалось. Разумеется, со временем Том все узнает, пусть и сейчас придётся придушить любопытство в зародыше и изобразить на лице привычную беспристрастную маску.       Но в том, что странному Поттеру во львятнике не место - было понятно всем. По крайней мере ему самому - точно. Слишком уж он... другой. Слишком много скрывалось за напускной беспечностью и веселостью, яркими улыбками и задорным смехом, с до ужаса красивыми переливами, и беспрерывным потоком не умолкающей болтовни.       Но вот глаза выдавали его с головой. Красивые, бездонные, как казалось; темные с колдовскими алыми искорками, что появляясь, каждый раз заставляли Реддла замирать на несколько секунд; было в них что-то такое, объяснить которое Том был не в силах. Он понимал это, понимал на каком-то глубоком, подсознательном уровне. Там было что-то темное, грустное и печально-страшное; словно застаревшая рана, что кровоточит до сих пор.       И главное - все это как-то было связано с ним самим, Томом Реддлом. Это - читалось в его взглядах, слишком быстрых, слишком грустных, коротких, со слишком уж хорошо скрываемой злостью, ненавистью. Вот только природы этих взглядов Реддл, пока еще, понять не мог. И, разумеется, он собирался узнать об этом в кратчайшие сроки.       Может - потому, что терпеть не мог, когда от него что-то скрывают; может - потому, что у Гарри Поттера была до безумия красивая улыбка, которая до сих пор была предназначена кому угодно, но не ему.       А такого Том Марволо Реддл допустить никак не мог. Потому что он был лучшим во всем без исключения; потому что ему хватало одного лишь взгляда и чуть приподнятых уголков губ, чтобы очаровать любого, а этот Мордредов гриффиндорец хорошо если взгляд на слизеринского старосту быстрый бросал. И это знатно его раздражало.       А Поттер тихо фыркает, кидая на него пристальный взгляд невозможно изумрудных глаз, и оборачивается к Флимонту, как оказалось, своему кузену; со стороны отца, конечно. И снова улыбается, заходясь весёлым, заразительным смехом, с легкими нотками с трудом сдерживаемой истерики и отчаяния, и доводя Реддла до скрежета зубами, и белых костяшек, крепко стиснутых кулаков.

***

      Проходят недели, с бешеной скоростью летят месяца, а Том Реддл все так же бессильно сжимает пальцы, царапая кожу короткими ногтями, изо всех сил пытаясь понять, кто же такой Гарри Поттер.       Гарри Поттер, от которого все учителя в безоговорочном восторге, а ученики относятся со странной смесью восхищения, зависти и страха. Точь-в-точь, как и к нему самому.       Гарри Поттер, который с трудом выдавливает улыбку при встрече, хмурится, внимательно смотря прямо в серо-голубые глаза, с точно такими же алыми вспышками и как можно быстрее отводит взгляд, к величайшему недовольству слизеринца; и, что важнее - единственный во всем Хогвартсе не очарован им.       Гарри Поттер, глаза которого по цвету краше Авады и в сто крат притягательней для Реддла. Глаза, в которых не было ни капли страха и раболепного восхищения, что он так часто видел. Глаза, смотреть в которые он мог бы часами напролет, пусть сам и не понимал причины этого желания.       Потому что не мог же он, Том Марволо Реддл, наследник легендарного Салазара Слизерина... влюбиться. Влюбиться в эти изумрудные глаза, вечно взъерошенную копну темных волос, столь не похожих на его собственные; и эту светлую улыбку на полных губах, что, казалось, была способна осветить весь мир. Влюбиться в таинственного Гарри Поттера, без особого труда потеснившего его на месте лучшего ученика Хогвартса и лишь парой слов и тех самых улыбок завоевавшего всеобщую любовь.       Потому что не мог темный маг, в чьих планах было обрести бессмертие и захватить Великобританию, а после и весь мир; дитя Амортенции в конце концов, что по словам великого и, несомненно, мудрого профессора Дамблдора испытывать какие-либо светлые чувства и эмоции априори не способен, что уж говорить о чем-то столь возвышенном и эфемерном как любовь, в которую сам Реддл до сих пор не верил.       Он не знал, можно ли назвать это мимолётным увлечением, интересом, вызванным странным, незнакомым и совершенно другим, по сравнению со сверстниками, новичком, что единственный не попал под его обаяние и не боялся, преклоняясь пред силой, как делали приближенные. Те, кого он скорее машинально называл «друзьями».       Том — Мерлин, как же он ненавидел это проклятое магловское имя, — не верил ни в дружбу, ни, тем более - в любовь. Поттера он не любил точно, — по крайней мере считал так, — то был элементарный интерес к тому, кого очаровать или запугать не способен, ровно, как и вообще привлечь хоть какое-то, но внимание; к тому, кого, кажется, может назвать равным если не по силе, — в чем он не уверен, но в ближайшее время намерен узнать, — но по духу.       Интерес, любопытство, желание обладать, добавить новую диковинную зверушку в свою коллекцию - да, но можно ли было называть подобное любовью, слизеринец не знал. То было влечение, странное, необъяснимое, влечение. Излишне романтично настроенные особы могли бы назвать это «страстью», но таких рядом замечено не было и Реддл решил для себя, что чувства им испытываемые - лишь банальная заинтересованность.       А сам Гарри Поттер все также шарахается от него при встрече в сторону, кривя губы в подобии усмешки и ярко улыбается кому угодно, но не ему, будто и не замечая пристальных взглядов слизеринского старосты.       Ясно как день - избегает. Но почему? Обычное и до ужаса заурядное недоверие к слизеринцам? Нет, для Поттера школьные предрассудки - сущий бред, по крайней мере при общении с Орионом Блэком он особых трудностей не испытывал. Так отчего же? Неужто, узнал про открытую в прошлом году Тайную Комнату и не поверил в виновность того полувеликана, Мордред помнит, как его зовут? Нет, быть не может... Он не оставил ни малейшего повода думать, подозревать...       Нет, тут другое, Реддл чувствовал это. Но что? Поттер весел и приветлив со всеми, будь то райвенкловцы, хаффлпавцы, слизеринцы или вовсе - профессора. Со всеми. Но не с ним. Почему? Они не то, что парой слов успели перекинуться; что там, самое большее - случайными взглядами сошлись. Репутация Тома была самая, что ни на есть чистейшая, идеальная. Что же тогда? Неужто поверил слухам, столь обильно распускаемыми всем и каждым? Или просто считает выше своего достоинства общаться с полукровкой?       Последняя мысль вызывает горький осадок и юноша побыстрее отгоняет ее: нет, снова не то. Поттер, Гарри, не брезговал часы на пролет проводить в обществе маглорожденных, казалось, подобные, как он выражался: «мелочи», и вовсе его не интересуют. Право слово, до чего же странный... Выходец древнего, чистокровного и уважаемого рода, но если сравнивать с тем же Малфоем, ведет себя как обычный плебей.       Даже Флимонт держится по-другому, с чувством собственного достоинства, ни на миг не забывая и не давая забывать другим о своем положении, статусе наследника рода. Вроде кузены, а воспитание, манеры столь не похожи. И ведут себя едва ли ближе чем просто закадычные друзья-приятели, не скажешь даже, что родственники. Будто и незнакомы были, словно только недавно встретились.       Реддл хмурится, слишком крепко стискивал в пальцах перо, не замечая, что оставляет на чистом пергаменте огромную чернильную кляксу. И точно.       Член рода Поттер, о котором и не слышали никогда, вдруг ни с того, ни с сего появляется, словно из воздуха и, точно опомнившись, поступает в Хогвартс, пусть и причин для того особых нет: дело тут явно не в знаниях, их у новоявленного гриффиндорца в избытке. Пусть и немного смущает тот факт, что практических у него в разы больше теоретических, а с зельеварением почти не ладится, и это при том, что род Поттер был известен во многом благодаря своим исключительным достижениям в этой области. Странно, очень странно.       Но еще сильнее смущала осведомленность этого Поттера о магловском мире. Потому как брякнуть Слизнорту ни с того, ни с сего об антисептиках на теме о все возможных антидотах и противоядиях, а после невинно улыбнуться, поспешно скрыв смущение, объясняя тем, что провел несколько лет живя бок о бок с маглами. Чистокровный маг в мире маглов. Это как вообще? За какие такие проступки, интересно? Потому что поверить в то, что там он жил добровольно, Реддл себя заставить никак не мог.       Странно. Все это - очень странно. И Поттер этот странный. Кто же все-таки он такой? Как сильно слизеринец не хотел этого признавать, но все же сам он разгадать загадку был не в состоянии. И это злило. До ужаса злил сам факт существования Гарри Поттера как такового, что был одним огромным клубком состоящим сплошь из тайн и загадок, которые Том Реддл, впервые в жизни не мог понять и узнать.       А еще злило и пугало странное теплое чувство в груди, что росло с каждым днем; сердце, бившееся все сильнее, стоит ему только взглянуть на Поттера и каждый раз на мгновение замиравшее, когда их глаза на миг встречались. Но это Том Реддл, разумеется, скрывал.

***

      Учебный год подходил к концу. Незнание начинало нервировать слизеринского старосту еще сильнее. Ровно, как и понимающе-насмешливые, как ему казалось, улыбки Поттера. И никакой информации, кроме мутных догадок да домыслов, у Реддла не было. Нет, были, конечно, две чересчур бредовые и невероятные теории, но не принимать же их за истину, в самом деле... Потому что перемещения во времени и тем более - пришельцев, что фигурировали во второй версии, Том верить категорически отказывался, пусть первая и была возможна в какой-то степени - если учитывать использование маховика.       Но сам факт того, что обычному подростку доверят и позволят использовать столь могущественный и главное - ценный артефакт, внушал серьезное недоверие. Ну не может быть такого и все тут.       Наверное, стоило бы остановиться, бросить пропащую затею узнать хоть что-нибудь о Гарри Поттере, который, с течением времени, менее загадочным и совершенно необъяснимым для Реддла не становился. Впрочем, как и для других. Но отказаться, прекратить поиски, значило бы признать поражение, пойти против собственной гордости, а так слизеринец поступить не мог.       Закончилось все тем, что однажды, все-таки не вытерпев, Реддл сорвался и схватив предмет своих головных болей в течение последнего года в охапку, затащил его в первый попавшийся пустой кабинет.       На мгновение Поттер затихает, не пытаясь вырваться из крепкой хватки, и Том с удовольствием замечает тень страха, быстро пробежавшую по его лицу, невыносимо красивому лицу, с непозволительно чарующими изумрудными глазами, прежде чем привычная маска беспристрастия с лёгкой примесью интереса, вновь не застыла на прежнем месте.       — Реддл? — вопросительно выдыхает гриффиндорец, невольно облизывая внезапно высохшие губы. Том на секунду цепенеет, не в силах отвести от них взгляда. Но мгновеньем позже, будто очнувшись ото сна, спрашивает, отводя взор:       — Кто ты?       — Не понял вопроса, — пусть Гарри и старается изобразить искренне удивление, получается у него из рук вон плохо: напряжение отчетливо читается в его глазах.       — Кто ты такой, Гарри Генри¹ Поттер? — повторяет Том. — В тебе слишком много необъяснимого, чтобы существовать в реальном мире. Так кто же ты?       — Допустим, я тот, кто стал причиной твоей смерти в будущем, в моем мире. — В изумрудных глазах вспыхивают яркие огоньки азарта; в них нет страха - лишь веселая задорность, почти детский интерес к тому, что последует дальше. — Допустим, только допустим. Что же ты сделаешь тогда?       — О, ну если допустим, — с придыханием отвечает Реддл, бессознательно проводя своими тонкими пальцами, испачканными в маленьких капельках чернил, по острой скуле. — Что ж, тогда я сделаю все возможное для того, чтобы это предотвратить.       — Каким образом, интересно? — сам того не замечая, Гарри поддается на встречу и вот уже ладонь слизеринца полностью оглаживает чуть впавшую щеку, большим пальцем вырисовывая неведомые круги на загорелой коже.       — Разумеется, склонив на свою сторону. — Тихо шепчет, скрывая донельзя довольную улыбку. Наконец свершилось. Раскололся.       Пальцы сжимают подбородок, ладонь перемещается на затылок, ероша угольно-черные волосы, и слизеринец усилив давление, притягивает Поттера к себе.       Губы у Гарри сухие, податливые. Реддл сминает их, чуть прикусывая. В зеленых глазах плещется удивление вперемешку с каким-то непонятным чувством, истолковать которое Том не в состоянии. На миг ему кажется, что несносный Поттер оттолкнет его, снова все усложняя. Не то чтобы Том ему это позволил. Но Гарри лишь рвано выдыхает, будто не смея отпрянуть, как кажется, хотел сделать, и зарывается пальцами в темные волосы, полностью портя идеальную прическу.       Реддл рассерженно фыркает, отстраняясь, думая о том, сколько времени уйдет на то, чтобы это исправить; но уже в следующее мгновение все его внимание захватывают сияющие изумрудные глаза напротив. И он насмешливо усмехается, в этот раз все-таки понимая, что за чувство бушует в них ярким пламенем.       Кажется, он только что обзавелся весьма ценным приобретением в свою коллекцию.