.
20 июля 2020 г., 20:38
Тяжелое, рваное дыхание разрывает устоявшеюся спокойную тишину. Он едва не задыхается, мечется по кровати, сжимает белое постельное белье костлявыми пальцами с такой силой, что то натягивается. Шепчет без остановки что-то охрипшим голосом и хмурится во сне.
Я вновь просыпаюсь первая, уже порядком привыкшая к такому и реагирующая довольно остро на каждый его шорох со своим тонким слухом и его, ставшим в последнее время, чутким сном.
Такого никогда не бывало прежде, задолго до всего этого — в любое время суток скелет спал, как убитый, и разбудить его было поистине нелегкой задачей, но это время уже миновало нас, как и все то, что отражалось улыбкой на губах.
Мы оба разрываемся на части от подступившего к горлу кому необъятной пустоты. Мы все чаще глубже уходим в собственные мысли и идеи, не силясь уже хоть что-то предотвратить в этом гребаном мире, едва не опуская тлеющие руки, если бы не одно «но» — поддержка. Дурно пахнущая переизбытком искренних чувств и эмоций, что дарить друг другу с каждым днем становится тягостнее из-за нависшей грозной тучи поверх, но сдаваться так просто — удел слабых, и мы никак не подходим под их описание, хотя в себе я все же начинаю сомневаться.
С негромким вскриком вскакивает, принимая сидячее положение. Все еще не осознавая, что только что произошло и происходит все это время. Все еще пытаясь разузнать животрепещущий ответ дрожащим левым зрачком в глазнице, что полыхает так ярко, что отдается мягким голубым свечением на белоснежную футболку. Холодный пот скатывается маленькими крапинками по его черепу.
Санс переводит взгляд на меня.
Мне хочется провалиться под землю и сгнить там заживо, но я лишь молча двигаюсь ближе и развожу руки в стороны, позволяя ему упасть в свои объятья и так привычно вжаться всем телом в мое, комкая ткань под пальцами, прикрывая уставшие глазницы. Он не всхлипывает от подступивших эмоций в мою шею и старается окончательно не раскисать. Он все еще силен — держится из последних сил даже после очередного увиденного кошмара, покрываемый лишь мелкой дрожью на костях. Я слышу, как его душа колышется под грудной клеткой, глухо стукается об ребра и желает покинуть пропитанное отчаянием тело.
Перемещаю горячие ладони на его позвонки, пробираясь под футболку, бережно пройдясь по ним пальцами в тлеющей попытке успокоить хоть немного разорвавшейся вулкан внутри. Санс шумно выдыхает, обхватывает меня под бедра и перемещает к себе на ноги для более тесного контакта, что так смертельно необходим обоим. Его пыл спадает — в глазнице пламя гаснет, заменив собой обычные зрачки. Такие слабые и поблекшие в последнее время.
— Я… Я видел тебя там, — полушепотом произносит скелет хрипловатым голосом, — снова…
Мне столь тяжело и больно видеть его таким. Раздавленным, побитым изнутри, оставляющим единственные остатки надежд в дальнем ящике, так бережно упрятав их поглубже, рядом со своими потаенными желаниями о счастливом конце и большой любящей семье. Но не сломленным до конца. Ни в коем случае.
— Я устал, так устал.
Я знаю, что он хочет сказать, искренне не веря в собственные слова. Не веря, что когда-либо стал бы просить человека прибегнуть к подобному, разрываемый болью под грудной костью, что вот-вот была готова лопнуть под натиском треснувшей души.
Но я в который раз молча прошу прощения за свою беспомощность и надеюсь хоть как-то оттянуть гнетущее чувство глубоко внутри, что основательно поселилось в нас обоих.
— Знаю, Санс, знаю, — тонкими пальцами с непреодолимой нежностью оглаживаю его череп, словно боясь повредить или сделать какое-либо лишнее движение. — Я рядом. Здесь. С тобой.
В кромешной темноте он сжимает меня еще сильнее, греет в своих объятьях, заграбастав полностью. Перебирает пряди моих волос, словно задумавшись о чем-то.
— Мы все выдержим, обещаю.
Но я больше не властна над этим миром. С тех самых пор, как переступила порог Руин, пообещав их хранительнице заходить почаще на чай и полюбившийся ирисково-коричный пирог. Как дала обещание Папирусу в «раскрытии секрета» своего собственного рецепта спагетти, а тот воодушевленно делился своим опытом и в нетерпении пытался утащить меня на их кухню, чтобы поскорее приступить к излюбленному занятию. Как позволила ему же чуть позже утащить меня на совместную ночевку к Альфис и Андайн, на которой мы знатно повеселились, а после смотрели все вместе их любимое аниме в прикуску с приготовленной едой.
Как призналась Сансу, что больше не хочу возвращаться домой.
Тогда я и подумать не могла, что задержусь здесь не на жалкие пару месяцев, а едва не на всю свою короткую жизнь, если это потребуется. Даже когда он начал отнекиваться, прикрываясь лучшей для меня судьбой на поверхности, говоря о том, что там, в своем родном доме я действительно обрету счастье.
Но на тот кон он еще не знал, что свой родной дом я уже нашла. И что счастье внутри моей души уже цвело прекрасным букетом желтых цветов.
Я позволила ему застрять в своем сердце и душе. И даже после всего случившегося не имела права его выпроводить.
Да мне, если честно, и не хотелось вовсе. Ведь и сам Санс был совсем не против.
Он мягко отстраняется, но из рук не выпускает, держа крепко; с интересом осматривает мое покрытое румянцем лицо, поправляет выпавшую светлую прядь обратно за ухо и тихо ухмыляется от одного вида. Я фыркаю, чуть жмурю нос и почти открываю рот, чтобы что-то сказать ему, но тут же замолкаю, вперив взгляд в белые зрачки скелета, что чуть дрогнули, остановившись на моих губах.
— Малая, — шепчет скелет, чуть приблизившись, обхватывая мой подбородок и приподнимая, вынуждая не сводить с него глаз, — я не хочу тебя потерять, ты последнее, что осталось у меня. Я не вынесу еще одной потери.
И касается зубами моих губ, припадая с мягким, чувственным поцелуем, что буквально подтверждает и полностью выражает искренность его чувств — Санс вкладывает в него все, что имеет при себе; все, чего не лишился в попытке победить неукротимого монстра, что сейчас, вероятно, притаился где-то, восстанавливая силы. Старшему из братьев же приходится просто ждать, накапливать внутреннюю энергию и коротать свои будни в мгновение опустевшем доме, что вряд ли еще когда-либо наполнится звонким и веселым «Нье-хе-хе», недовольными, но любящими упреками в его сторону по поводу лени и частых каламбуров.
Санс и представить не мог себе такой жизни. Чего угодно, уж точно, но никак не этого.
В тот день я впервые ревела навзрыд. Так сильно, так ужасающе больно, всхлипывала, захлебываясь слезами не в силах это хоть как-то предотвратить, и продолжала подпирать спиной величественно возвышающуюся дверь, что многие годы служила защитой для Руин, не позволяя кому-либо войти со стороны города, а также и для матери-козы, что так искренне каждый чертов раз ждала меня внутри дома, наготовив вкусностей и достав с пыльной полки «новую» увлекательную книжку про улиток.
Я не могла вернуться за оставшимся прахом. Сил не было даже вставать с ледяного снега и как-то передвигать ногами, да чего уж там — я не могла толком согреться, со всех ног прибегая к массивным воротам в одной футболке, не прихватив с собой даже куртку.
Слухи по маленькому Сноудину разлетаются чересчур молниеносно. Это я поняла после того, как через какое-то время рядом внезапно возник Санс, которого я заметила не сразу, уткнувшись лицом в колени. Замыленный взгляд с трудом фокусировался на скелете, даже после того, как он резко поднял меня на ноги, укутал в свою теплую толстовку с запахом зимней метели и кетчупа и стал что-то нашептывать на ухо, прижимая к груди и пытаясь успокоить. Я чувствовала, как с каждым новым всхлипом содрогалось и его тело, передавая дрожь, словно раскаленный электрический ток.
В тот момент мы оба думали, что ничего ужаснее уже не может быть.
Но мы так сильно ошибались.
Когда это произошло, нервы Санса свернулись в тугой ком боли и отчаяния, пульсацией расплываясь по каждой косточке и вызывая во всем его теле дрожь. Я старалась, правда старалась, но ничем не могла ему помочь успокоить бьющую изнутри истерику, молча обнимая скелета мертвой хваткой, мысленно надеясь, что и он не рассыплется прямо в моих руках, уносимый холодной пургой.
В тот же день Санс не проронил ни слова. Впервые заперся от меня в собственной комнате, потушенными, пустыми глазницами смотря в одну точку.
Шарф Папируса мы оставили на его законном месте — в его комнате, в которую после произошедшего не решался ступить ни один из нас, дабы сильнее не ворошить горе утраты. Нам приходилось концентрироваться на другом. Сансу — на человеке, а мне — на нем самом, поддерживая всем, чем могу. И дать это обещание было куда проще, чем исполнить его в действии.
Скелет переходит языком на ключицы, оставляет влажное прикосновение и ближе прижимает к себе, вновь утыкаясь в шею и шумно вздыхая. Его беспокойство от очередного кошмара уходит на второй план — ему становится спокойнее рядом со мной.
— Не хочу, чтобы эта ночь стала последней для нас. Мы столь многого еще не сделали в этой жизни.
— Я справлюсь, — он врет. Так нагло и бессовестно. — Буду тянуть время, сколько потребуется, лишь бы ты спаслась.
Врет, ведь мы оба прекрасно знаем, что не сможем остановить обезумевшего человека так просто, но даже в этот момент пытается сохранить самообладание, зажечь искру надежды под грудной клеткой, что погасла чересчур давно, чтобы воспламениться вновь.
— Я никуда не пойду, ты знаешь это, — осторожно поглаживаю его шейные позвонки, целуя в череп. Не смогу сбежать. Только не сейчас. — Помогу тебе, чем смогу, если придется — буду драться.
— Нет, — тверже, чем прежде, отвечает Санс и вновь оставляет влажную дорожку языком, но на этот раз на шее. Я сбито, сдавлено выдыхаю. Спорить с ним нет смысла.
Шея — слишком чувствительное для меня место, о чем он прекрасно знает, специально издеваясь в столь ответственный разговор. Это выбивает из колеи, сгоняя все мысли в забытый угол. Бессовестно играет по запрещенным правилам, знает, что в любом случае одержит победу в нашей маленькой схватке. Пробирается под мою большую, порядком растянутую футболку, проходится костяными пальцами по животу и юрко перемещается выше, обхватывая ничем не прикрытую небольшую грудь. Вырывает очередной тихий всхлип и расплывается в довольной ухмылке. Душа горит пуще прежнего, едва ли не вырываясь наружу.
— Рано или поздно я все равно умру.
— Она не знает о твоем существовании, — спокойно проговаривает скелет, стягивает с меня единственную вещь, не считая трусиков, и мягко чуть оттягивает за волосы, открывая больше места для своих хитрых игр. Прикусывает кожу скорее нежно, оставляя багровое пятнышко.
Никто из нас не знает, последняя ли эта ночь, проведенная вместе. Но мы оба искренне надеемся, что нет.
— Ты, — выдыхает Санс в район груди, и сладко облизывается от открывшегося ему вида, — останешься жива. Я сделаю все для этого.
Он терпеть не может давать обещания, но сейчас, прямо сейчас твердит именно его.
И припадает к моему телу языком, двинув бедрами жестче, принуждая прогнуться и уцепиться за горячие косточки, как за чертов спасательный круг.
А после поставить еще одну цель, самую важную по сей день — остановить безжалостного человека, так легко пересекающего любые трудности. Так легко поддавшегося соблазну насилия и смерти, оставляя после себя горки с серым пеплом, с той же легкостью разносящихся с порывами ветра по пустынной земле.
***
Меттатон пал. Последний, кто мог хоть как-то уберечь Альфис, на которую мы возлагали все оставшиеся надежды придумать запасной план, что так же, с треском, обвалился. Она должна была создать что-то такое, иное, что смогло бы остановить человека в любом случае, но не могла точно сказать примерное время, когда все было бы в идеале готово, ведь возможности проводить тесты не оставалось, но ученая все-таки подавала непредвиденные надежды. Что в миг обрушились, стоило зрительному залу затихнуть, резко оборвать крики и вой, а шоу закончиться на том самом драматическом финале, которого все ждали. Стоило торсу с головой покачнуться и упасть с пронзительным скрежетом, а глазам звезды этого вечера медленно угаснуть в неестественном цвете фонарей в округе. В тот момент всю комнату заволокло белым, беспросветным дымом, что пробрался к ближайшим зрителям, резал глаза и заставлял хрипло откашливаться. От любимца телезрителей, настоящей звезды этого подземелья, от которого у каждого прошел далеко не один радостный день, остался лишь погнутый металл с искрившимися проводами и сгоревшими от перенапряжения микросхемами, что не поддавались уже каким-либо ремонтным работам. Это всего лишь кусок мусора. Столько дней, проведенных под телевизором с едой вместе с Папирусом и Сансом, искреннего смеха и эмоций, что испытываешь при просмотре шоу, улетучились вместе со смертью блистательного Меттатона. Крик Альфис не заставил себя долго ждать. Ящерица-учёная выбежала из боковой двери, не успела проронить ни слова, замечая груду металла, и обессиленно упала на колени рядом с телом своего изобретения, не сдерживаясь, рыдая навзрыд. А человек, стоящий рядом, лишь блекло усмехнулся и двинулся дальше, не обратив на нее должного внимания. Мы продрогли всем телом, сидя у телевизора. Страх за себя, за всех остальных, оставшихся в живых и за последнего скелета, сидящего рядом, закрадывается тихой поступью в корне разума, разъедая его и сознание, словно кислотой. Человек действует все быстрее, жестче, беспощаднее, и он не намерен останавливаться на достигнутом. И вот оно. То самое время, которого мы оба так сильно опасались. Тот самый день, который не должен был когда-либо наступить в нашем совместном будущем и явиться частью жизни. Санс смотрит так, будто готов сгореть заживо, с умиротворенной улыбкой скончаться скорее от моей руки, чем от ее, понимая, что ждет его впереди, прямо за дверью напротив. Череда мучительных повторов, когда человек станет возвращаться каждый раз после новой смерти, и каждый раз старший скелет будет об этом знать, но ничего не сможет сделать, пока в один прекрасный момент не выбьется из сил. Но постарается выиграть как можно больше времени. Целует в последний раз, отдает всего себя глубоким, настойчивым действием, что не требует каких-либо глупых сопротивлений, обнимая крепко, с желанием раствориться в моем бледном теле. С желанием пожертвовать своей душой ради какого-то глупого, глупого и бесполезного человека, хоть это и станет безрезультатным в последствии. И я чувствую, как холод кожи прорезает слеза, скатываясь по щеке, собираясь каплей у подбородка. В доме братьев-скелетов еще никогда не было так холодно. Санс отстраняется мягко, с явным нежеланием, смотрит пронзительными зрачками, касаясь продрогшего сердца в попытке отогреть примерзший к нему кусок жгучего льда. Чересчур чувственно скользит по губам теплыми костяшками, задерживается на миг, и вытирает мои уже порядком скопившиеся слезы, так нещадно падающие на болотную футболку. Замечает, что мое тело зябнет, чуть содрогнувшись; не поддаюсь инстинктам — прижать руки к груди, значит, потерять последнее касание к его косточкам и к его исходящему теплу. — Чего это ты так легко оделась? До костей, наверное, промерзла, — по-доброму хмыкает Санс, прикрывая одну глазницу, с усмешкой бросая заигрывающий взгляд. — Ты ведь так и заболеть можешь, хех. И набрасывает на мои плечи свою массивную синюю толстовку, укутывая посильнее, точно в защитную оболочку, что куда крепче, чем моя собственная, медленно обрушивающаяся под гнетом окружающего мира. Касается зубами лба, последний раз тепло улыбается, и идет к двери, открывая ее, но задерживаясь всего на мгновение: — Я люблю тебя, малая. Исчезает, не давая мне произнести долгожданный ответ, что растворяется в пустой, холодной гостиной у дивана: — И я тебя, Санс.
