Начало конца нашей любви.

      Аластор проснулся ближе ко дню, что было немного странно и непривычно для того, кто всегда вставал раннем утром, когда ещё солнце только начинала дарить свои алые лучи. Но здесь было всё по другому. Яркие золотистые лучи нежно касались его белоснежного лица, заставляя зажмурить глаза и начиная просыпаться. Он лениво встал и посмотрел на открытое окно своим отрешённым от всего мира взглядом. Грешник обратно лёг на кровать и посмотрел на птиц, что пели на подоконнике, некоторые даже подлетели к оверлорду, совершенно не боясь его, а тот лишь слегка улыбнулся. Чёрноволосый пролежал так ещё несколько минут, ведь потом в комнату зашёл Михаил, который немного удивился увиденному. Ал с оголённым торсом, где был замечен накаченный пресс, лежал на постели, а птицы приземлились возле него и на тело, пев свои прекрасные песни. — Выспался? — спросил архангел, присев на край кровати, смотря на через чур расслабленного радиоведущего, который уже гладил одну из птиц, а та лишь довольствовалась под этими ласками и заботой. — Да, спасибо. — сказал Ал, присев, но птицы так и не улетели, лишь слегка поменяли своё положение. Одна кстати была на голове, вторая — на плече, а третья так и осталась в руке демона, который продолжил гладить второй, дивясь её наглостью.       Сами эти птицы были довольно небольшими, но немаленькими, обычно они агрессивно реагировали на новеньких, особенно на бывших грешников. Эти птицы были приручены лишь Михаилом, ведь они были недоверчивы ко всем ангелам и к его коллег в частности, но тут была удивительная ситуация. — У тебя довольно красивые и милые птицы! — сказал Аластор, посмотрев на своего друга немного радостным взглядом. Однако там не было искорки радости или счастья, они были пугающе пусты, что немного насторожило Михаила. — Оу, спасибо. Вот только не помню, чтобы я тебе говорил, что это мои пернатые друзья. — почесав затылок, спросил он. — Мне они сами сказали, а ещё сказали, что только о них ты хорошо заботишься, и решили взамен оберегать тебя от сомнительных личностей… — ответил он, посмотрев на птиц, где одна из них кивнула. — Ты их понимаешь? — спросил крылатый, с огромным интересом поглядывая на своего друга, который почему-то грустно улыбнулся. — Да, ведь в Аду я сам наполовину животное, так что мне не сложно различать разговоры птиц, насекомых и животных хочу я этого или нет. — ответил грешник, вставая с постели, а птицы приземлились на постель, удобно располагаясь. — Ясно, довольно интересная способность! — Ага, как же… — сказал Аластор с явным сарказмом, чем вызвал непонимающий взгляд со стороны ангела. — Ладно, давай не будем об этом и направимся к моей дорогой матушки! — сказал тёмноволосый, улыбнувшись.       Он оделся во вчерашний наряд и с Михаилом полетели на самый высокий остров, который парит над землёй. На этом острове была пещера с дырой, впуская солнечные лучи. Здесь росли исключительно алые розы с чёрными листьями. Именно эти цветы любила его мама, именно эти цветы он возненавидел. В центре пещеры стоят два надгробия ласковыми лучами солнца, что игриво переливались на каменной плите, пока их не заслонили большое облако. За могильными надгробиями была довольно большая скульптура из полудрагоценных камней, где стояла его радостные родители, обнимая друг друга.       Смотря на статую, Аластор лишь мимолетным взглядом заставил Михаила уйти, оставив наедине со своими мыслями и чувствами, которые он испытывает сейчас. Когда архангел ушел, грешник упал на колени, склонив голову, касаясь земли. Ему было больно видеть могилу родителей, которых очень сильно любил и уважал. Встав, он направился к обелиску, и, улыбнувшись своей самой ни на что есть настоящей улыбкой, стал рассказывать, что происходило после их ухода не только с ним, но и со всеми. На последних словах его голос дрожал, а из кровавых очей текли чёрные, похожие больше на сажу, если размазать, слёзы. — Прощайте, мои дорогие и любимые родители, надеюсь вы обретёте своё счастье в лучшем из миров, где судьба не станет к вам так жестока, отдавая всё только самое лучшее. Я хотел бы к вам сейчас пойти… Но к сожалению у меня ещё остались незавершенные дела. Я не уверен, что смогу ещё когда-нибудь посетить вас, поэтому прощайте… — сказал он, закрыв глаза, ощущая, как его плеч коснулись две руки разных людей. Демон узнал их, узнал бы из тысячи эти родные и ласковые руки, которые очень давно держали его на руках, будучи лишь мальчишкой. Правда в вскоре это ощущение резко исчезло, оставляя грусть, печаль и спокойствие, что было непривычно для Ала.       Он материлизовал скрипку и стал на ней играть ту самую мелодию, которую его в детстве учила мать, ведь самой безумно нравилось творить неважно как, чем и когда. Именно эта черта и передалась Алу от мамы, как строгость к правилам от папы, а его младшей сестрицы досталось беспечность и творить что только в голову взбредёт от матери и вечный оптимизм от отца. Играя эту мелодию, все могли ощутить в ней счастье, которое исчезло бесследно, безвозвратно. Её можно назвать грустной, но и радостной. Демон прикрыл глаза, наслаждаясь музыки, представляя, как мать поправляла ему руку, показывая как правильнее. Но вдруг остановился… Он не мог играть, ведь мелодия выветрилась из его головы, как и смутные воспоминания про его раннее детство с ними.       Ему было очень плохо без родителей и их ласки с любовью. Он скучал по тем незабываемым, но почти стёртым временем денькам. Но снова взяв свою волю в кулак демон удобно расположил на своём плече скрипку-любимый музыкальный инструмент матери и стал играть грустную, но чертовски вдохновляющую музыку. Эта мелодия стала намного громче, чем в прошлый раз. Её было слышно чуть ли не всему Раю и тогда главный помощник Бога окончательно понял, что с Аластором что-то не то, словно это уже не тот тиран или его единственный друг. — «Конечно так могла сказаться скорбь от потери важных ему людей, но возможно причина была намного глубже, чем просто потеря тех, кто его с сестрой растили…» — поразмыслил Михаил, косо смотря на пещеру. Заканчивая играть, оверлорд коснулся лбом могильного камня и, улыбнувшись, сказал мягким голосом, который дарил лишь своим близким и бывшей девушке.       Он больше не плакал. Лишь слегка улыбался, а крылья непроизвольно появились и раскрылись, показывая себя во всей своей красе, но их было чётыре, а не два. Заканчивая последние аккорды этой чудной симфонии, посвящённую исключительно им. Он взглянул на могильный камень, где перед ним стояли его родители, которые были полупрозрачными, напоминая призраков из мультфильмов и ужастиков, но были нестрашными, а наоборот слишком красивые и реалистичные. Они держались за руки и, улыбаясь своей прощальной улыбкой, растворились в солнечных лучах. Их души теперь свободны, их больше не держит никакие переживание.        Аластор положил возле могил эту скрипку с длинной запиской, которая гласила следующее:

"Страх монстра." Есть ли прощения мне Тому, кто убил многих людей, Сломав их множества судьб? Я, словно голодный волк, Жадно отбирающий всё, что вам дорого, Не имея при себе ничего, включая души. Я монстр, любящий видеть: Ваши горькие и громкие слёзы, Где в глазах полное отчаяние. Страх, граничащий с истерикой, Что вас не покидает до последнего вздоха. Боль, пронизывающая до костей, Дарящая моим ушам предсмертные крики моих жертв, Похожую больше на колыбель. Знаете ли вы скольких грешных жизней Я лишил своими тонкими ругами, похожие на первый, выпавший снег? Они также безжизненные как и моя потерянная жалость, Граничащая с таким утраченным чувством, как сострадание. Не знаете вы сколько дорогих мне людей я терял, Не в силах изменить худший исход. Сколько слёз я пролил над их могильными камнями, Проклиная свою беспомощность и Обвиняя их кончине только себя… И оставив всё, что так любил и дорожил, Я ринулся во мглу своих нескончаемых грехов, Написанные кровью в моей истории. Она мгновенно стала пожирать мою безвольную душу… Хоть мне и больно это осознавать, Но всё же я окончательно остался с тем, Чем боялся в своём мимолётном детстве… Я стал не только истинным демоном, В чужих глазах, пропитанные страхом, Но и в своих пустых очах, Где давно погас свет надежды. Его отобрала тьма, Жадно посмеиваясь надо мной, Попутно одевая улыбчивую маску…

       Этот стих последнее, что он написал за годы одиночество, а после бросил всё: сочинение стихов, посчитав их ужасными; скульптуры, что выглядят ужасно и даже омерзительно, рисование, приносившее в основном только боль и вскрывая старые ещё не зажившие раны. Оверлорд понял, что наверное сейчас он полностью потерял себя, не даже не так. Он не пытался толком найти себя настоящего, скрываясь за разными масками, где была своя роль. Но надо завершить эту местами надоевшую пьесу. Абсолютно неважно как или каким способом. В его голове что-то резко переменилось, словно тормоз с его запретным грешным мыслям и желанием исчез, вернув его, как настоящего, полноценного Радио-Демона, который до возбуждения обожает кровь и тела, пробуя на вкус каждый раз на завтрак. Но это будет уже в последний раз, а значит надо устроить всё по высшему разряду, не так ли?       Орлеанский убийца немедля вышел из той пещеры и быстро попрощался со старшим братом Самаэля, чему тот немного удивился такому резкой смене поведения своего друга, но говорить ничего не стал. Михаил понимал, что его психическое состояние вернулось в прежнее состояние, а точнее каким оно было в день его прибытие в Ад, но не понимал, что именно послужило причиной такому изменению. Грешник тем временем телепортировался в грешный мир, где все наверняка заждались его трансляций по радио, а если нет то того можно сделать главным актёром его замечательном шоу, в котором тот вряд ли сможет выжить. Его облик вернулся в норму, за исключением волос, которые лишь предавали больше очарования этому обожателю завораживаемых во всю историю Ада геноцидов.       Вновь алые слишком привычные облака и взгляд, смотрящий на радиоведущего со страхом не изменился, напротив стал лишь сильнее, добавляя маньяку некое удовлетворение. И он должен полностью показать, на что способна эта маска безумца, занявший самое высокое положение в Аду, за исключением падших. Аластору было на удивление так легко и необычно, отыгрывая эту роль, что уже давно позабыл, как в славные двух тысячные века, устаивал самые жестокие и кровопролитные геноциды. Ему «захотелось» вновь повторить те зверства на публику, тем более никто в здравом уме не станет мешать его развлечению. Одним щелчком пальцев демон был в своём любимом кроваво-алом костюме, а в одной руке оказался микрофон, которого не призывали почти год и был несказанно рад, что господин его не забыл. — Раз-раз! Меня слышно? — в своей привычной манере произнёс оверлорд, постукивая по микрофону пальцем, проверяя его на работоспособность. — Слышно вас чётко и ясно! — через чур радостно ответил инструмент, чему тот лишь шире улыбнулся, оголяя свои желтоватые зубы и очень манящем голосом сказал. — Приветствую вас всех: шлюхи, геи, лесбиянки, мудаки, насильники, маньяки, убийцы, каннибалы, садисты, мазохисты, оверлорды, пушечное мясо под названием жители Пентаграмм-Сити, а также адские короли с Его Величеством Люцифером! Сегодня я вас вновь порадую своим радиовещанием, которого давненько не было, не так ли? Да, соглашусь, что меня не было довольно долгое время!.. — сказав это, он немного замолк, а после ответил низким монотонным, но чертовски холодным голосом — Я устрою вам, дорогие слушатели, незабываемый марш на территории всех оверлордов! Этот марш будет иметь интересное название, по которой все поймут правила! Это будет игра в прятки, где найдя вас, вы встретитесь с мучительно-медленной смертью! Вы не ослышались, господа! И убивать каждого я буду разными, не повторяющимся способами! И так… раз, два, три, четыре, пять — Я иду вас убивать! ~